Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 63

– Я не понимаю… – попытался возразить Борис, но голос его заметно дрогнул.

– Всё ты понимаешь, – отрезал Владимир, и в тоне его появилась та самая сталь, которой обычно рубят канаты. – Ты не первый, кто решил спрятаться в Северске. Посчитал, видимо, что у нас тут наивные жители, которые всех пускают в дом с хлебом, солью и раскладушкой у печки.

Он подался вперёд – не быстро, но с той силой, что не требует слов. Борис вжался в спинку, будто надеясь слиться с ней.

– Так вот что я тебе скажу, парень, – продолжил воевода уже тише, но куда жёстче. – Собирай свои пожитки и уезжай туда, где получится смешаться с толпой. Здесь не выйдет. Я завтра же сообщу начальнику жандармерии, чтоб выяснил, кто ты и откуда. И зачем на самом деле сюда приехал.

Борис сглотнул. Вид у него был такой, будто он вот‑вот вспомнит, что оставил кастрюлю на плите… в другом городе.

– Понял, начальник, – коротко кивнул Борис, не пытаясь оправдываться.

Но вдруг криво усмехнулся. Так обычно улыбаются проигравшие, которые стараются выглядеть достойно.

– А как вы поняли?.. Ну, про документы… и про то, что деда у меня тут нет?

– Я вашего брата за версту чую, – сухо процедил Морозов, и в этих словах было не столько бахвальство, сколько опыт.

Воевода даже не стал смотреть в глаза, просто бросил:

– В гостиной не сиди. Жди остальных снаружи. Понял?

– Понял, – коротко повторил Борис.

– И карманы выверни. Проверь, ничего ты в них случайно не положил чужого. От греха подальше. Иначе до города не доедешь.

Кандидат побледнел. Он встал аккуратно, с уважительной осторожностью, и, не произнеся ни слова больше, вышел прочь. Дверь за ним прикрылась тихо, почти деликатно.

– И как вы обо всём догадались? – с любопытством спросил я, не скрывая, что впечатлён.

Морозов, как обычно, не суетился, отвечал размеренно, будто рассказывал, как правильно чай заваривать.

– Рубашка на нём шёлковая, дорогая. А вот пиджак на размер больше, хоть и новенький. С чужого плеча, скорее всего. Ботинки обуты на босу ногу. У нас так только в баню ходят, да и то по необходимости. А не по моде.

Я чуть кивнул, мысленно перебирая детали, на которые сам не обратил внимания.

– Стрижка у него явно неместная. И загар на ладонях – неровный. Видно, что раньше на пальцах были кольца. И не одно. В разное время – различные. Значит, носил часто, много, и с разными замыслами.

– Ясно, – пробормотал я. Непроизвольно взглянул в сторону двери, за которой уже скрылась фигура Бориса. Стало как‑то прохладнее.

– Скорее всего, он игрок, – продолжил Морозов с ленцой, чуть откинувшись в кресле. – Цацки свои, может, и не свои вовсе, ставил на кон, когда деньги закончились. А как сильно проигрался, понял, что надо тикать. Вот и рванул подальше на север, чтобы отсидеться. А потом, может, снова отправиться куда полегче и потеплее.

Он сказал это спокойно, не осуждая, но с таким видом, будто таких «Борисов» он знавал десятки. И каждый оставлял за собой одинаковый след: шелковая рубашка, босые ноги и неприкаянность, от которой не отмыться ни под какой прической.

– Такие, как Борис, к нам и впрямь порой заезжают. С виду все как один приличные, гладко выбритые, с папками в руках и жалобой в голосе. Узнают про недавно усопших, подбирают подходящего – не слишком известного, но с достатком – и появляются как грибы после дождя, с печальной легендой о родстве. Но такие у нас не задерживаются. Работать они не любят, в общество вливаться не спешат, да и к жизни местной относятся как к чему‑то временно неудобному. Словно в санаторий приехали, а тут, на беду, снег, правила и соседи с характером. Чаще всего их сдают жандармам…

Он не договорил, и пауза повисла в голосе, как холодный сквозняк. Я поёжился от намека, в котором ничего хорошего дальше не происходило.

Наконец, воевода чуть хмыкнул, будто наслаждаясь моментом, и, выдержав театральную паузу, изрёк:

– Всех заезжих устраивают в общежитие у старого порта. И оформляют на добровольно‑принудительные работы. Чтобы не голодали… и глупостей не делали.

Сказано это было с таким спокойствием, будто речь шла не о мягком принуждении к труду, а о санаторной программе адаптации с элементами физкультуры.

– И какие же работы? – спросил я, приподняв бровь, скорее из любопытства, чем из беспокойства.

– Да хоть полы мыть, хоть улицы мести, – пожал плечами Морозов. – Работы здесь хватает. Особенно для тех, кто рассказывает, что «готов на всё». Вот только такие, как он, к труду не привыкли. Бегут отсюда при первой же возможности. Не пройдет и недели – и след от этого Бориски простынет. Помяни моё слово.

– Как же он не побоялся прийти сюда, в дом, – покачал я головой, всё ещё поражаясь его самоуверенности.

– Наглый, – спокойно согласился воевода. – Потому я его и отправил прочь. Не хватало ещё, чтобы он, прости господи, чего‑нибудь из дома утащил. Или – не дай бог – с чайной ложки начал.

– Но…

– Никифор от него и мокрого места не оставит, – перебил Владимир с той самой твёрдой уверенностью, которая у него всегда к лицу. – А потом ещё неделю будет ворчать и нам припоминать, как полы от пришибленного Бориски отмывал. С уксусом, солью и заклинаниями.

Я едва сдержал усмешку. Вариант с уборкой, действительно, пугал сильнее любых санкций. Особенно если Никифор будет её выполнять назло и с вдохновением.

В дверь снова постучали – настойчиво, без лишней деликатности. На этот раз в кабинет вошла рыжеволосая дама, лет под пятьдесят, с видом человека, у которого всё давно решено, и лучше бы никто ничего не спрашивал. На голове у неё красовались массивные, цветные бигуди, словно специально надетые в качестве демонстративного аргумента.

Она молча подошла к столу, как к прилавку, положила передо мной лист бумаги и, не моргнув, потребовала:

– Распишитесь, что я к вам приходила и не подошла.

– А это что? – осторожно уточнил я, мельком взглянув на документ.

– Служба занятости населения выдала мне вакансию, – с некоторым возмущением пояснила она. – Но я не хочу работать. И что мне делать так далеко от дома?

– Понимаю… – я потянулся за ручкой. – Наверное, у вас дети, о которых нужно заботиться?

– Сериалы, – поправила меня женщина с полной серьёзностью. – Я их страсть как люблю. Особенно с утра, с кофе. В обед с чаем. А к вечеру с компотом. Да и вообще, зачем мне работать? У нас в семье отродясь бабы не работали. Это, знаете ли, традиция. Мы – домоседки. Серьёзные. Считай – такая у нас династия.

Я кивнул, подписал листок и, убирая ручку, с трудом удержался от вопроса, кто же у них в роду начал эту славную династию профессиональных телезрительниц. Но решил, что всё уже сказано.

Морозов взял у меня подписанную справку, нахмурился и, как добросовестный контролёр, внимательно прочитал данные кандидатки. По мере чтения брови у него ползли всё выше, а уголки губ – всё ниже. Наконец, он молча передал бумагу женщине, махнул рукой – мол, путь вам туда, где экран побольше и пульт ближе – и указал на выход.

Дама удалилась с достоинством не прощаясь.

Не успела дверь за гостьей с бигудями как следует захлопнуться, как из гостиной раздался внезапный, дикий визг сразу нескольких голосов. Следом – топот, громкий, панический, будто оттуда не вышли, а выскочили всем составом.

– Что случилось… – начал было я, но договорить не успел – в дверь кабинета заглянул Никифор.

Он был мрачен и держал в руках потрясённого бельчонка. Малыш судорожно цеплялся лапками за жилетку домового, а ушки у него были прижаты, как у зверя, которому только что объяснили, что его никто не любит.

– Эти дикарки посчитали его крысой! – возмущённо выпалил Никифор. – Нашего малыша! Он всего лишь вошёл в комнату. Совсем тихо. Он же любит… – домовой тяжело вздохнул, – … нюхать свежезаваренный чай.

– Знаем мы, что он любит, – кивнул Морозов с видом профессионала.

Никифор надулся и, прижимая бельчонка к себе, демонстративно развернулся к выходу.