Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 60

Я молчал. В голове щёлкало одно: что-то слишком большое за этим лесом. Слишком древнее.

— Это Лукоморье, князь, — продолжила Ягиня. — Не просто лес. Здесь граница, что пролегает между двумя мирами. И если тот, древний мир, прорвется сюда — живые позавидуют мертвым.

— Я не думал, что это будет так… — начал я после паузы и запнулся.

— Трудно? — подсказала она с сочувствием.

Я кивнул.

— Будет ещё труднее, — сказала она просто. — Только ты теперь часть этого, князь. Хочешь этого, или нет. И равновесие соблюдать придется. Потому что если не ты — то кто?

Я сделал глоток отвара. Поставил на стол пустую кружку. А затем встал с лавки, молча поклонился хозяйке дома. И вышел на крыльцо. Снаружи никого не было. Только речка неслышно текла за домом, как будто подслушивала разговор. А над лесом сгустилась тень. Тихая, но живая. Как дыхание спящего зверя, которое надвигалось на Северск.

На этом все. Любите страну:)

Медведев. Книга 2. Перемены

Глава 1

Домовой

Мне не пришлось оглядываться, чтобы понять, что в комнату вновь явился Никифор. Воздух чуть сгустился, запахло сухой бумагой, глаженым бельем и прогретой на солнце черепицей. А через мгновение стоявший за спиной домовой вздохнул. Глубоко и с выраженным страданием, словно ему в очередной раз поручили что‑то, выходящее за рамки его служебных обязанностей. Он поступал так нарочно, чтобы привлечь мое внимание. Но я сделал вид, что не заметил этого намека. И тогда домовой с неохотой, будто выдавливая из себя каждое слово, он произнёс:

– В дом пожаловали гости.

Я нарочно продолжал хранить молчание. Не потому, что не расслышал. Голос у домового хоть был тихий, но вполне себе внятный. Просто я решил, что пора бы заняться воспитанием. Никифору, как и любому другому обитателю дома, нужно напоминать, что со мной не шепчутся из‑за угла, а разговаривают как полагается, в лицо и с уважением. Или хотя бы без обиды на весь белый свет.

Поэтому я продолжил спокойно сидеть, занимаясь своим делом, как будто ничего не произошло. В доме было тихо, и в этой тишине особенно выразительно звучало терпеливое молчание того, кто привык, чтобы его замечали сразу. Но я был к этому готов.

Проказы Никифора обычно начались с пустяка. Каждую ночь окно в моей спальне распахивалось само собой. Вроде бы мелочь, но раздражающая. Я плотно закрывал раму, задвигал защёлку, даже подпирал как‑то старой книгой. Но это не помогало, и к утру оно всё равно было открытым.

Первое время я списывал это на сквозняки, покосившуюся раму, особенности старого дома. Но после сегодняшнего происшествия стало ясно, что дело вовсе не в плотницких недочётах.

Сегодня на рассвете я проснулся от странного звука. Хриплого, почти человеческого. Сначала решил, что это снова Никифор вздыхает где‑то под потолком, демонстрируя очередную свою обиду. Но когда открыл глаза, то увидел не духа, а ворону. Настоящую, здоровую, с блестящими перьями и острым как нож, клювом. Она сидела прямо на подоконнике и раскачивалась, будто готовясь к выступлению. Заметив, что я ее вижу, гостья встрепенулась и принялась каркать. Казалось, что она откровенно хохотала.

Я вскочил на ноги, потеряв остатки сна, выгнал птицу прочь и закрыл раму, и тут же услышал ещё один звук – короткое хихиканье, из тёмного угла комнаты. Сухое, с оттенком удовлетворения. Примерно таким голосом мальчишка хихикает, увидев, как кто‑то сел на оставленную на стуле кнопку.

Никифор, конечно, к тому моменту уже растворился в воздухе. Как и положено порядочному домовому, который умеет уходить незаметно, но так, чтобы ты знал: он был.

Воевода, как человек, привыкший смотреть на вещи с высоты лет и службы, во время утреннего чаепития после моего рассказа философски заметил:

– С домовым, князь, надо ладить. Не спешить, не давить. И он постепенно привыкнет. А там, глядишь, и мнение своё изменит.

Говорил Морозов это тем самым тоном, каким старшие обычно наставляют младших.

– Придётся потерпеть его характер, – добавил Морозов и пожал плечами так, будто речь шла о капризном, но все же полезном родственнике.

Я выслушал, кивнул вежливо. Но действовать решил по‑своему.

Именно поэтому я не ответил, когда Никифор вновь заговорил с характерным обидчивым оттенком, будто ждал благодарности за то, что снизошёл до общения. Сделал вид, что не слышу вовсе. Не потому, что не уважал, но искренне считал: с избалованными надо поступать как с котами. Сразу поддашься – потом на голову сядет, ещё и лоток туда попросит. А может, и не попросит вовсе.

Вместо ответа я просто широко искренне зевнул. Прикрыл рот ладонью, как учили в детстве. И чуть потянулся – неспешно, с ленивым удовлетворением человека, которому важнее сон, чем перепалки с домашними духами.

В углу, где будто сгущался воздух, повисло напряжённое молчание. Настолько ощутимое, что я почти видел, как домовой поджал губы. Но слова не последовало. Что, в общем‑то, уже можно было считать победой. Небольшой, но стратегически правильной.

Я вернулся к чтению документов, словно ничего не происходило.

Домовой глухо выругался с таким надрывом, будто только что сломал себе невидимый ноготь о мою вредность.

– Вот же, едрёна кочерыжка… Послал же Всевышний мне испытание. И ведь доведёт меня до каления белого. Вот возьму и пну этого…

– Комары, что ли, пищат… – пробормотал я, нарочно вскинув взгляд к потолку и изображая крайнюю степень невинного недоумения.

– Чегось?.. – голос замер на полуслове, и через секунду передо мной возник сам Никифор в своём привычном человеческом обличии. Маленький, крепко сбитый, с лохматой бородой и недовольной складкой между бровей. И я мигом оторвался от своего занятия, приветливо улыбнулся и откинулся на спинку кресла:

– Здравы будьте. Давно вас не было видно и слышно. Я уж начал думать, что вы на отдых подались. Или обиделись.

Домовой посмотрел на меня, как на ребёнка, который только что вылил суп на белую скатерть, но делает вид, будто так и было задумано.

– Хватит дурака валять, – наконец возмущённо запыхтел Никифор, расправляя плечи и примеряя образ глубоко обиженного труженика. – Всё вы видите и слышите, ваше княжество. Я, между прочим, всегда в этом доме при деле. И никуда не пропадал.

– Да? – я медленно скрестил руки на груди и поднял бровь. – То есть, утренний бардак в моих покоях случился не потому, что ты отлучался?

– Бардак? – переспросил он с самым невинным видом, каким только может обладать домовой с многовековым стажем. Но глаза его при этом мелко забегали – сначала к буржуйке, потом к полу, потом, почему‑то к старинному телефонному аппарату. – О чём речь? Не понимаю…

– Окно оказалось открытым, – напомнил я терпеливо. – Опять.

Никифор почесал затылок, будто надеялся, что нужный ответ прячется где‑то под волосами.

– Неужто? – протянул он. – Ну, это… это, может, замки слабые. Надобно поменять. Столетие как не обновлялись, всё ж на соплях держится да на моем внимании.

Я тихо усмехнулся, не спуская с него взгляда. Судя по выражению его лица, он был вполне доволен своим объяснением, в меру неубедительным, в меру техническим. И главное – с намёком, что виновато само окно, а никак не он.

– Отлично, – сказал я, вытаскивая из внутреннего кармана блокнот и быстро записывая в него короткую строку.

– Это вы что там пишете? – тут же насторожился Никифор, вытянув шею, будто надеялся разглядеть заголовок через стол, сквозь обложку и мои пальцы одновременно.

– Не ты один в доме при деле, – произнёс я негромко, сдержанно, и с едва заметной усмешкой. Закрыл блокнот с тем самым жестом, каким обычно захлопывают папку с делом после вынесения приговора. – Открытое окно – это, конечно, мелочь. Может, даже и не простыну от сквозняка…

Домовой смерил меня взглядом, в котором читалась вся тяжесть вековой мудрости и лёгкая досада на мою чрезмерную бодрость духа.