Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 549
Я полез в карман и вынул из него сыр. А потом обнаружил там небольшой кусок копченой рыбы.
Я изумленно посмотрел на Мурзика.
– Когда?
Белка отвернулась и дернула хвостом.
– Вот ведь ловкач, – с некоторой гордостью произнес Никифор.
Я выложил добычу на стол. Мурзик немедленно оживился и повел носом, но Никифор прикрыл еду полотенцем. Белка тотчас поникла.
– И не страдай, – сказал домовой. – К обеду леший посмотрит. Если разрешит, дам орех.
Мурзик поднял голову.
– Один.
Белка снова поникла.
– Хорошо, два.
Уши чуть приподнялись.
– Но маленьких.
Мурзик отвернулся.
– Три, – сдался Никифор. – И все.
Я покачал головой. Никифор поправил Мурзика на плече и направился к кухне.
Белка, проезжая мимо меня, неожиданно протянула лапу и похлопала по карману моего пиджака. Проверила и убедилась, что внутри пусто. Потом посмотрела мне в глаза. Я отчетливо прочитал осуждение.
– Сам виноват.
Мурзик сердито фыркнул через намордник.
– Вот именно, – поддержал Никифор. – Сам виноват.
Я взял чашку с чаем и улыбнулся. Дом просыпался.
Никифор ворчал, белка продолжала борьбу за право распоряжаться чужими карманами, где‑то наверху еще спали или собирались к завтраку остальные, а во дворе меня наверняка уже ждал Морозов со своей совершенно неправильной любовью к утренним тренировкам.
Послышался звук открывающейся двери, а затем уверенные шаги.
Я замер. Никифор, возившийся у плиты, тоже услышал воеводу. Только, в отличие от меня, никакого беспокойства не проявил. Поправил полотенце на плече и с чрезвычайным усердием принялся помешивать что‑то в большой кастрюле.
Мурзик сидел на подоконнике и мрачно смотрел на накрытое полотенцем блюдо с едой.
В дверях появился Морозов. Воевода был уже полностью одет для тренировки. Рукава темной рубахи закатаны до локтей, волосы убраны назад, лицо свежее и бодрое. Последнее раздражало особенно.
Я чувствовал каждую вчерашнюю мышцу, а Владимир Васильевич выглядел так, словно прекрасно выспался и теперь собирался провести приятное утро на свежем воздухе.
Он остановился, посмотрел на меня. Потом на тарелку и снова на меня. Я медленно опустил вилку.
– Доброе утро, Владимир Васильевич.
Морозов не ответил. Его взгляд переместился на сырники и вилку в моем руке.
– Вы что делаете?
Я посмотрел на тарелку. Вопрос казался подозрительно простым.
– Завтракаю.
Морозов медленно вошел в кухню.
– Николай Арсентьевич, – вот теперь стало понятно, что утро действительно началось. – Мы о чем вчера договаривались? О тренировке.
Я с тоской посмотрел на окно.
– Этим утром.
– Оно уже наступило, – Морозов подошел к столу. – А вы изволите трапезничать.
Мне не понравилось слово «изволите». Оно прозвучало так, словно завтрак был проявлением нравственного падения.
– Люди иногда едят по утрам.
– Перед тренировкой – нет.
– Почему?
– Потому что положено было сделать все по порядку: встаете, умываетесь, одеваетесь и выходите во двор.
Я задумался.
– Про завтрак вы ничего не говорили.
Морозов прикрыл глаза.
– Я не предполагал, что взрослому человеку нужно отдельно объяснять, что набивать желудок перед нагрузкой не стоит.
– Я не набивал.
Взгляд воеводы упал на тарелку.
– Два сырника.
– Три, – неожиданно донеслось от плиты.
Я повернул голову. Никифор продолжал помешивать содержимое кастрюли.
– Спасибо, – процедил я.
– Не за что, – с готовностью отозвался домовой.
Морозов стал еще мранчнее.
– Три?
– Именно.
– Никифор! Зачем вы считали? – изумился я.
– Я не считал, а подкладывал в тарелку.
И он снова отвернулся к плите. Морозов сложил на груди руки и произнес, словно зачитывал приговор:
– Три сырника. И чай.
– Владимир Васильевич, если чай тоже запрещен, то я начинаю сомневаться в пользе ваших методов.
Морозов отодвинул стул и сел напротив. Это показалось мне тревожным знаком. Если Владимир Васильевич садился, значит, разговор обещал затянуться.
– Слушайте внимательно, княже. Если вы хотите действительно заниматься, а не изображать деятельность на площадке, придется соблюдать режим.
– Я проснулся пораньше.
– Поздравляю. Вы совершили подвиг, – усмехнулся воевода.
– Учитывая состояние моих ног, примерно так я его и оцениваю.
Никифор фыркнул возле плиты. Я посмотрел в его сторону. Домовой немедленно сделал вид, что кашлянул.
– После вчерашнего, – продолжил я, – мне казалось разумным сначала поесть.
– После вчерашнего вам должно было казаться разумным сначала размяться.
– Мне казалось разумным не вставать вообще.
Морозов усмехнулся.
– А вот это уже ближе к правде.
Он потянулся к моей чашке, проверил, что в ней, и поставил обратно.
– Чай допивайте. А вот сырники больше не трогайте.
Я посмотрел на оставшийся кусок. Потом на Морозова.
– Он последний.
– Нет.
– Половина.
– Нет.
– Владимир Васильевич…
– Николай Арсентьевич, – воевода сурово сдвинул брови.
Мы некоторое время смотрели друг на друга. Я понял, что переговоры зашли в тупик. Тогда я обратился к единственному существу в доме, которое, как мне казалось, должно было встать на сторону нормального человеческого питания.
– Никифор.
Домовой не отозвался. Он начал помешивать содержимое кастрюли быстрее.
– Вы пять минут мешаете одно и то же, – заметил я.
– Чтобы не пригорело.
– Сдается мне, что в кастрюле вода, – хмыкнул я.
Никифор остановился, повернулся и насупился.
– Вода не пригорает, – буркнул я.
– В вашем возрасте еще многого не знаете, – возразил домовой.
Морозов отвернулся, но я видел, что он улыбается.
– Никифор, – сказал я уже серьезнее. – Скажите, что человеку необходим нормальный завтрак.
Домовой задумался. Я ободряюще посмотрел на него. Вот сейчас справедливость должна была восторжествовать.
Никифор всегда считал голод почти личным оскорблением. Он кормил Дроздова пирогами только потому, что тот показался ему худым. Илью едва не утопил в рыбных блюдах. Даже Иволгин, несмотря на все свои протесты, регулярно получал еду в количествах, рассчитанных скорее на небольшую дружину.
Никифор отложил ложку. Посмотрел на меня, а потом на Морозова.
– Воевода дело говорит.
Я не сразу понял.
– Что?
– Заниматься вам надобно. Завтрак никуда не денется.
Я смотрел на него. Никифор невозмутимо поправил полотенце.
– Молодой еще. Сидите много. Бумаги перебираете. В машине опять же сидите.
Я всплеснул руками, буквально онемев от возмущения. Домовой окинул меня критическим взглядом.
– Жирком зарастете, – резюмировал он.
На кухне наступила тишина. Морозов опустил голову. Плечи у него дрогнули.
– Владимир Васильевич? – подозрительно прищурился я.
Морозов все‑таки не выдержал и рассмеялся. Я повернулся к Никифору.
– Жирком? Вы серьезно?
Домовой снова посмотрел на меня.
– Сейчас еще ничего. Но предупреждать надо заранее.
Морозов уже откровенно смеялся. Я посмотрел на него.
– Вы довольны?
Воевода уже е скрывал смеха. Я снова повернулся к Никифору.
– Я рассчитывал на поддержку.
Домовой снова взял ложку.
– Владимир Васильевич дело знает. Погоняет вас, крепче станете. А там и аппетит хороший будет.
– Он у меня и сейчас хороший.
– А станет богатырским.
Я почувствовал себя преданным. Причем предательство было особенно тяжким, потому что исходило от домового.
– Я это запомню. И в следующий раз, если Морозов решит лишить вас ужина…
Никифор резко повернулся и евда не выронил ложку.
– Меня? С какой стати? В моем доме меня ужина никто не лишит.
– А князя, значит, можно? – я обвиняюще ткнул в его сторону пальцем.
– Вас не лишают. Вам откладывают.