Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 533

– Ладно, – наконец пробормотал он. – Быть может, люди не настолько безнадежны.

– Какая щедрая оценка.

– Не привыкайте.

– Даже не собирался.

Он снова наклонился к родимчику.

– Хорошо сделали, что взяли его с землей. Правильно. Корни почти целые. Только в доме не держите. Он воду любит. И камень. Посадите там, где прохладно и солнце не стоит целый день. Лучше возле ручья, если место найдете. Тогда приживется.

– Значит, вы не возражаете?

Иволгин поднял на меня удивленный взгляд.

– Против чего?

– Против чудовищного расхищения природных богатств вашего леса.

Уголок его рта дрогнул в кривой ухмылке.

– Забирайте, – великодушно разрешил он.

– А то Гаврила меня напугал. Велел непременно получить ваше разрешение, иначе придется возвращать.

– Правильно сказал.

– Значит, теперь цветок мой?

Иволгин задумался, а потом покачал головой.

– Нет. Забрать вам его я разрешил, но цветок от этого вашим не стал. Он остается своим.

Он произнес это настолько серьезно, что я не стал спорить.

– Хорошо. Тогда пусть живет здесь, оставаясь своим.

– Вот так правильнее.

Иволгин откинулся на спинку дивана и некоторое время разглядывал меня с непонятным выражением. Я какое‑то время молчал, а потом не выдержал.

– Что опять?

– Думаю.

– Обо мне? – спросил я, когда пауза затянулась.

– К сожалению, – выдохнул леший.

– И к каким выводам пришли?

Он не ответил сразу. Сначала посмотрел на родимчик, потом на испачканный пиджак, в котором я привез растение, и только после этого медленно проговорил:

– Вы меняетесь, Николай Арсентьевич.

– Что вы имеете в виду?

– Когда вы только приехали, от вас пришлым пахло.

Я моргнул и осторожно уточнил:

– Чем?

– Пришлым.

– Они как‑то особенно пахнут?

– Не носом, княже.

– А‑а. Тогда все понятно.

– Вы смотрели на Северск как на то, что вам поручили. Следили, чтобы все работало, пытались разобраться в законах, людях, Совете, дружине. Даже в лес полезли, потому что считали это своей обязанностью.

– Вообще‑то так и есть.

Леший кивнул.

– Только обязанность и принадлежность – разные вещи.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но Иволгин продолжил:

– Вы пришли сюда регентом. Он бережет то, что ему доверили, потому что однажды придется отдать. Настоящий хозяин бережет потому, что иначе не умеет.

Его взгляд опустился к цветку.

– В той засаде вы едва не сгорели сами, но удержали огонь, чтобы не полыхнул лес. Именно это я увидел тогда – человека, который защищает не только себя, но и Северск. Вы едва стояли на ногах, ваши руки дрожали, но вы, княже, не отпускали ветер и огонь, который вам не подчинялся. Вы смогли укротить его не один…

Он запнулся, поджал губы, словно сказал что‑то лишнее. А потом тряхнул головой и продолжил:

– Сегодня вы остановились возле дороги и потащили домой родимчик, который можно было просто не заметить. Вы уже не смотрите на Северск как на чужое место, за которое временно отвечаете.

Я почувствовал странную неловкость и отвел взгляд.

– Один спасенный цветок делает меня князем?

Иволгин едва заметно улыбнулся и мотнул головой:

– Это знак. Вы спасли его, потому что он ваш.

Леший чуть помедлил и поправился:

– Не в смысле собственности. Он северский. А значит, вы уже считаете, что должны за него отвечать.

В гостиной стало тихо.

Я неожиданно вспомнил лес после схватки. Молодую траву на развороченной земле. Воду, шумевшую на дне оврага. Несколько невзрачных цветков среди кустов, мимо которых вполне мог пройти и через минуту забыть об их существовании. Но не прошел.

– Мне кажется, Николай Арсентьевич, – негромко продолжил Иволгин, – вы понемногу становитесь настоящим князем.

Я усмехнулся, пытаясь избавиться от неожиданно возникшего смущения.

– Официально я все еще регент.

Иволгин пожал здоровым плечом.

– Неважно, что написано в бумагах. И по сути вы уже не регент. Вы‑князь.

Я не успел ответить. В коридоре послышались шаги Марины. Иволгин мгновенно подобрался и покосился на дверь. Я проследил за его взглядом, потом посмотрел на повязку.

– Кажется, сейчас настоящему князю придется помочь сменить повязку настоящему хозяину леса.

– Только попробуйте, – тихо предупредил Иволгин и в его голосе вновь послышалось рычание.

Дверь открылась. Марина вошла с чистой тканью в руках, и Иволгин тут же сделался таким мрачным, словно впереди его ждала не перевязка, а по меньшей мере новая битва с Платоновым.

Только теперь я уже знал, что рычать он постарается потише. Ведь ушей у него было всего два.

Я оставил Иволгина дожидаться Марины и вышел в коридор, прихватив с собой сверток. За спиной почти сразу послышался голос сестры, которая вернулась с чистой повязкой и, судя по первым же словам, не собиралась давать своему пациенту ни малейшей возможности снова уклониться от лечения.

Иволгин что‑то недовольно пробормотал в ответ. Я улыбнулся и пошел дальше.

Возле кабинета пришлось остановиться. Дверь оказалась приоткрыта. Изнутри доносился шелест бумаги, а через несколько мгновений я увидел Веру Романовну.

Она сидела за хозяйским столом, склонившись над разложенными документами. Рядом стояла чашка, от которой уже не поднимался пар, а возле локтя лежал раскрытый блокнот. Девушка что‑то выписывала из одного листа в другой и была настолько поглощена работой, что моего появления не заметила.

Я хотел поздороваться. И вдруг посмотрел на цветок.

До этого момента все было просто. Я нашел родимчик, спас его, получил разрешение Иволгина забрать растение из леса и даже узнал, где его следует посадить. Оставалось всего лишь отдать цветок Вере Романовне. И именно на этом совершенно несложном этапе мой прекрасно составленный план неожиданно перестал казаться таким уж прекрасным.

Наверное, следовало купить нормальный букет. Красивый. С лентой. Такой, который можно вручить девушке без необходимости предварительно объяснять, почему он завернут в испачканный землей мужской пиджак.

Я постоял еще немного. Вера подняла голову и произнесла, слегка прищурившись:

– Николай Арсентьевич?

Отступать было поздно.

– Добрый день, Вера Романовна.

Она отложила карандаш и посмотрела на сверток у меня в руках.

– Что у вас там?

– Цветок.

Вера несколько раз моргнула.

– Простите? – удивленно уточнила она.

Я вошел в кабинет и осторожно поставил свою ношу на свободный край стола.

– Это родимчик, – пояснил я. – Ну, так называется это растение. Мне Гаврила сказал.

Кажется, она старалась понять, зачем я принес его в кабинет. Я тоже хотел бы это знать.

То есть причину я прекрасно помнил. В тот момент, когда на нас обрушилась река и мне на короткое мгновение показалось, что выбраться уже не получится, среди множества совершенно неподходящих для такого случая мыслей мелькнула одна удивительно простая. Мне следовало подарить Вере Романовне цветы. Просто потому, что девушкам стоит их дарить.

Тогда эта мысль показалась мне до странного важной. Сегодня, стоя перед Верой с комом лесной земли в руках, я уже не был настолько уверен в собственной решительности. Она ждала объяснений.

– Я хотел отдать его вам.

Вера замерла.

– Мне?

– Под посадку.

Прозвучало ужасно. Я поспешил добавить:

– И опеку.

От этого уточнения стало еще хуже. Вера Романовна смотрела на меня молча. Я кашлянул.

– Он рос в лесу возле места той самой засады. Точнее, после произошедшего уже почти не рос. Землю вывернуло, корни оказались наружу. Я решил его забрать, иначе он мог погибнуть.

– И привезли домой? В пиджаке?

Я посмотрел на многострадальную ткань.

– Под рукой ничего подходящего не оказалось.

Губы Веры дрогнули. Кажется, она изо всех сил старалась не рассмеяться.

– Очень предусмотрительно.