Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 527

Морозов бросил на меня тяжелый взгляд.

– Особенно эти.

Я едва удержался от смеха. Воевода тронул машину с места несколько резче, чем требовалось, и некоторое время мы ехали молча.

Можно было продолжить.

Можно было напомнить ему, как он смотрел на Альбину Васильевну утром. Как только что беспокоился, не страшно ли ей одной ехать через лес. Как мгновенно возмутился, когда посторонний мужчина позволил себе назвать ее потрясающей женщиной.

Но я решил не давить. Некоторые вещи должны доходить до человека самостоятельно.

Особенно если этот человек умеет создавать огненные шары и сейчас сидит рядом с тобой за рулем.

Я отвернулся к окну. А перед глазами почему‑то снова возникла Вера Романовна с букетом цветов в руках.

И улыбка у меня сразу пропала. Пожалуй, в чужих чувствах разбираться действительно было значительно проще, чем в собственных.

Глава 12

Упрямые цветы

Дальше мы ехали молча. После разговора возле отделения мне казалось разумным дать Морозову побыть некоторое время наедине с собственными мыслями, тем более что настроение у воеводы сделалось задумчивым. Он больше не ворчал на Альбину Васильевну, не вспоминал ведьм и даже машину вел непривычно спокойно, обеими руками удерживая руль и глядя прямо перед собой.

Город постепенно остался позади. Дома сменились редкими усадьбами, потом исчезли и они, а дорога вскоре нырнула под кроны деревьев. Здесь было прохладнее. Солнечный свет пробивался сквозь густую листву небольшими пятнами и скользил по капоту, а в открытое окно тянуло сыростью, травой и нагретой хвоей.

Я узнал это место не сразу. И только когда машина неожиданно сбавила скорость, а Морозов подался вперед и внимательнее посмотрел на дорогу, внутри что‑то неприятно дрогнуло.

Еще недавно здесь лежало дерево. Именно на этом месте фары выхватили из темноты свежий ствол, перегородивший нам путь. Именно здесь мы остановились, еще не зная, что за нами уже наблюдают из леса и ждут подходящего момента для нападения.

Морозов плавно нажал на тормоз.

– Посмотрим как здесь все изменилось, – произнес он.

Я не стал спрашивать зачем. Мы выбрались наружу. Я остановился возле машины и несколько мгновений просто смотрел вокруг, пытаясь сопоставить то, что видел сейчас, с воспоминаниями о недавней ночи.

Получалось плохо.

Митрич поработал на славу: еще вчера земля была разворочена, усеяна обугленными комьями, сломанными ветками и остатками странных тварей, которых создавали кукловоды Платонова. Теперь от всего этого почти ничего не осталось. Молодая трава покрывала обочины и даже местами пробивалась посреди дороги. Деревья, которые недавно опасно накренились после разгула стихий, снова стояли прямо. На кустах не было поломанных ветвей, под ногами лежала обычная хвоя, а на месте поваленного дерева осталась только чуть более светлая полоса земли.

Я прошел несколько шагов вперед и остановился.

Если бы не собственная память, можно было решить, что никакой схватки здесь вовсе не происходило. Лес залечил нанесенные ему раны быстрее, чем мы успели осмыслить случившееся. Только чуть в стороне осталось напоминание о засаде.

Небольшой овраг прорезал землю между деревьями. Края его уже осыпались, кое‑где на влажной почве пробивалась трава, но сама трещина никуда не исчезла. В глубине шумела вода. Теперь она текла спокойно, скрываясь под землей и время от времени серебристо поблескивая между камнями.

Я подошел ближе и задумчиво произнес:

– Вот куда она ушла.

Морозов встал рядом.

– Похоже на то, – согласился он. – Илья поднимет, если пожелает. Он и не такое умеет.

– Отчего же уже не сделал? – удивился я.

– Чтобы вы повинились. Чтобы остались перед ним должником, – пояснил воевода с усмешкой. – Ежели он все исправил бы молча, то вы бы ничего не заметили и не оценили.

– И не поспоришь, – вздохнул я.

– Да и без согласия хозяина леса такого делать не следует, – продолжил Морозов. – Может низка вода тут больше пользы принесет.

– Леший и водяной ведь смогут договориться? – уточнил я.

– Они это делали много столетий до нас, – Владимир Васильевич покачал головой. – А уж если не справятся, то опять придут за ваш стол. И не удивляйтесь теперь тому, что делать они это станут чаще.

– Почему? – нахмурился я.

– Никифор уж больно хорошо потчует наших соседей.

Воевода долго смотрел вниз, потом поднял голову и окинул взглядом лес.

– Быстро здесь все заживает.

– Митрич постарался.

Владимир Васильевич присел возле обочины и провел ладонью по молодой траве.

– Посмотрите. Это не пересаживали. Она сама поднялась. И ветви вон на той сосне накануне были сломаны.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Сосна ничем не отличалась от остальных.

– Северская земля сильная, – продолжил Морозов. – Я это давно заметил. Можно разворотить половину поляны, а через несколько дней уже придется искать, где именно все случилось. Лес здесь вообще будто не любит хранить следы дурного.

Он поднялся и стряхнул землю с ладони. Я некоторое время молчал. Слова воеводы отчего‑то задели меня сильнее, чем должны были.

– Людям бы так, – тихо произнес я.

Морозов обернулся.

– Что?

Я покачал головой:

– Ничего. Просто подумал, что людям тоже не мешало бы научиться так приходить в себя после неприятных событий. Чтобы немного времени прошло, и снова трава росла.

Владимир Васильевич посмотрел на меня внимательнее.

– Что у вас случилось, княже? Вы сейчас говорили не про лес.

Морозов нахмурился.

– Не про лес. Но и не про себя.

Он не сразу понял. Потом лицо воеводы изменилось.

– А‑а, – протянул Владимир Васильевич. – Вот вы куда клоните.

Он отвернулся и направился вдоль края оврага. Я пошел следом.

Некоторое время Морозов молчал. Видимо, решал, стоит ли сердиться на меня за непрошеное замечание. Потом тяжело вздохнул.

– Не думайте, что мне самому нравится помнить.

Владимир Васильевич остановился возле дерева и прислонился плечом к стволу.

– Иногда я бы многое отдал за возможность проснуться утром и не помнить половины своей жизни.

Он говорил спокойно, без привычной насмешки. Оттого я не стал перебивать.

– Я ведь сюда не от хорошей жизни пришел, Николай Арсеньевич. И новую начать захотел не потому, что старая надоела.

Морозов усмехнулся, но выражение лица получилось невеселым.

– Только память такая дрянь, что ее вместе со старой одеждой не выбросишь. Я пытался. Сначала думал: пройдет год, другой, и все притупится. Потом понял, что некоторые вещи остаются прежними. Просто учишься жить так, чтобы они не мешали вставать по утрам.

Он сорвал с ветки сухую иголку, покрутил ее между пальцами и отбросил.

– Иволгин недавно мне многое напомнил. Потом Никифор добавил. Теперь еще вы решили заняться моим воспитанием.

– Я не настолько смелый, – тотчас возразил я.

– Врете, княже. Вы давеча против реки с огнем полезли.

– Там у меня выбора не было.

– А сейчас есть?

Я улыбнулся. Морозов тоже едва заметно хмыкнул, но почти сразу снова посерьезнел.

– Только знаете… может, и хорошо, что я помню.

Он произнес это неожиданно тихо. Затем посмотрел на меня.

– Потому что я не самый хороший человек, княже.

Я нахмурился.

– Не соглашусь.

– А я вашего согласия и не спрашиваю, – произнес воевода и в его голосе появилась усталость. – Вы знаете меня таким, каким я стал здесь. А я помню себя другим. И забывать этого человека мне, наверное, нельзя. Когда у меня была сила и власть, я не управлял ими во благо.

Он снова посмотрел на лес. Я хотел возразить, но Морозов поднял ладонь.

– Не надо. Я не жалуюсь и прощения у вас не прошу. Просто говорю как есть. Я был уверен, что знаю, кто прав, а кто виноват. Знал, кого надо защищать, кого давить, кого уничтожать. И самое скверное – у меня хватало возможностей поступать так, как я считал правильным.