Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 439

– Анна Павловна и Роман Победович уже поднялись к себе. Уж больно впечатлила их Инга. Особенно молодого барина. Он настолько впечатлился, что я уж думал, его к ужину придётся ложкой кормить.

– А старший Губов?

Домовой выразительно посмотрел в сторону гостиной.

– Вас ждёт.

Он сказал это без привычного ворчливого оттенка, будто речь шла не о древнем существе, о котором сегодня рассуждал Молчанов, а о госте, который просто решил задержаться после чая.

Я переглянулся с Морозовым, и воевода едва заметно кивнул.

– Ну что ж, – произнёс я. – Похоже, Инга была права. Разговор сам нас дождался.

Домовой прищурился.

– Разговоры – они такие. Их, сколько ни откладывай, всё равно потом догоняют, – философски ответил он, развернулся и направился в сторону кухни. Но на полпути остановился, не оборачиваясь, и добавил:

– Только вы там без глупостей. Чай я свежий поставил. А ежели разговор важный, то на пустой желудок его вести нельзя. Человек тогда либо лишнего скажет, либо вообще не то поймёт.

– Очень мудро, – заметил Морозов.

– А то, – буркнул Никифор и скрылся в кухне.

Из гостиной лился мягкий свет. Камин горел ровно, бросая на стены живые оранжевые отблески. На столике стояли чашки, вазочка с мёдом и тарелка с пирогом, который, вопреки словам Никифора, был уже не совсем целый. Один кусок отсутствовал. Всё было настолько привычно и спокойно, что разговор, к которому я мысленно готовился всю дорогу, вдруг перестал казаться опасным.

Старший Губов сидел в кресле у камина. На коленях гостя лежала раскрытая книга, но по тому, как он держал её, было понятно: читал он без увлечения. Увидев нас, гость повернулся в нашу сторону, улыбнулся.

– Добрый вечер, Николай Арсентьевич, – произнёс он, аккуратно вложил между страниц тонкую закладку и закрыл книгу.

– Добрый.

Я прошел к камину и сел в кресло напротив. Морозов занял место чуть в стороне, ближе к окну. Как всегда, так, чтобы видеть и комнату, и дверь. Видимо, действовал воевода скорее в привычке.

Губов посмотрел на него, затем снова перевёл взгляд на меня, молча ожидая разговора. И на мгновение в гостиной повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов, потрескиванием дров, и звоном посуды, который доносился с кухни. И мне почему‑то показалось, что Никифор переставлял ее так громко, чтобы мы точно знали: он не подслушивает, а занят исключительно хозяйством.

– Полагаю, после разговора с Молчановым у вас появились вопросы, – произнес наконец Губов.

Я кивнул.

– Тогда, наверное, будет честнее, если я сам скажу то, что вы уже почти поняли.

Гость взял чашку и подержал её в ладонях, будто согревая пальцы. Поднял на меня взгляд. И я отметил, что его глаза совсем не похожие на глаза существа, которое в другом мире могло стоять рядом с богами. Или чудовищами, в зависимости от того, кто рассказывал историю. И от этого, повисшее в комнате напряжение чуть ослабло.

Я откинулся на спинку кресла, взял чашку, сделал глоток. Отвар оказался горячим, терпким, с лёгким привкусом смородинового листа. Видимо, Никифор всё‑таки решил, что важные разговоры требуют особого сопровождения.

Губов снова посмотрел на огонь.

– Когда‑то у меня было другое имя, – начал он. – Да и жизнь совсем иная.

В камине треснуло полено. Искры поднялись в воздух и быстро погасли.

– Не буду скрывать, я был не лучшим представителем своего народа, – рассеянно продолжил гость…

Фраза прозвучала спокойно, без попытки оправдаться или той показной тяжести, с которой люди иногда признают свои ошибки, заранее ожидая сочувствия или прощения. Гость просто сказал это как факт. И оттого признание показалось мне куда серьёзнее.

– Удобное оправдание, – заметил Морозов.

Губов чуть повернул голову в его сторону и слабо улыбнулся.

– Да. Вы правы. Слишком удобное. Но некоторые вещи лучше не пересказывать за вечерним чаем, тем более в чужом доме.

С кухни послышалось недовольное покашливание. А затем что‑то глухо звякнуло, словно Никифор поставил чашку чуть резче, чем требовалось. Губов услышал это и улыбнулся уже теплее.

– Прошу прощения. В гостеприимном доме.

Звуков с кухни больше не доносилось. Видимо, поправка была принята.

Я сделал ещё один глоток отвара и поставил чашку на блюдце.

– Там всё было иначе, – продолжил Губов. – Другие правила. Да и понимания о справедливости тоже разнятся со здешними.

Он помолчал. Пламя мягко отражалось в его глазах, но сейчас эти отблески не делали его страшнее. Скорее наоборот, подчёркивали усталость собеседника.

Морозов чуть подался вперёд, положив ладони на подлокотники.

– Поэтому вас боятся и помнят?

– Старший народ вообще хорошо помнит тех, кого боится. Даже если бояться уже давно нечего.

– А вы…

Я недоговорил, но он кивнул, понимая, что понял, что я имел в виду. Ненадолго замолчал, словно взвешивая ответ.

– Сила никуда не исчезает полностью, Николай Арсентьевич, – ответил он после паузы. – Можно отказаться от имени, прежних привычек, и даже от старых путей. Научиться жить иначе. Но то, чем ты был, всё равно остаётся внутри. Как шрам. Не болит каждый день, но не отпускает, не дает забыть о том, кто ты есть.

Я невольно опустил взгляд на его вполне обычные, человеческие ладони. На безымянном пальце правой руки блестело кольцо. На запястье билась тонкая жила. У основания большого пальца была видна едва заметная старая светлая полоска шрама. Это были руки человека, который мог держать чашку, или помогать жене нести вещи после совместного похода в лавку.

– Вы боитесь себя? – неожиданно спросил я.

Губов чуть улыбнулся.

– Хороший вопрос.

Он покрутил чашку между ладонями.

– Раньше не боялся. И пожалуй, именно в этом была главная беда.

В комнате снова стало тихо. Даже Никифор перестал притворяться занятым.

– А сейчас? – негромко уточнил Морозов.

Губов посмотрел на него.

– Теперь я слишком хорошо знаю цену своим ошибкам, чтобы относиться к себе беспечно.

– Молчанов считает, что у каждого из Первых есть своё начало, – сказал я. – То, чем он питается. Это и делает его сильнее.

Губов прикрыл глаза и тихо усмехнулся.

– Ваш помощник очень много знает про нас.

– Он не мой помощник, – начал было я, но Губов меня перебил:

– Может быть, он и не числится в вашем штате, мастер‑князь, но он очень ратует за княжество. И помогает вам, потому что хочет, чтобы вы остались управленцем. Но Молчанов прав: Да, у каждого из нас есть своё начало. Сила не возникает из пустоты. Она всегда основывается на каком‑то чувстве. Страх, голод, зависть, боль, желание владеть тем, что не принадлежит тебе.

Я поежился, вспомнив слова Молчанова о Кощее, Лихе и Горыныче. В кабинете фонда всё это звучало почти как легенда. Здесь же у камина, в обычной гостиной, рядом с пирогом и чашками, стало звучать куда более жутко. Потому что легенда вдруг получила человеческий голос.

– А ваше? – спросил я.

Губов смежил веки. Казалось, он пытался вспомнить, какой источник его питал. По его лицу прокатилась странная судорога, словно кожа натянулась на костях, показав длинные корни зубов, глубину глазных впадин, острые углы челюсти. Когда мужчина распахнул глаза, я почти ожидал увидеть в них золотые блики. Но они оказались обычными, человеческими.

– Злоба, – просто ответил он.

Слово прозвучало негромко, но в комнате будто стало прохладнее.

Губов посмотрел на огонь.

– В моём мире это называли иначе, – продолжил он. – Более красиво и торжественно. Там вообще любили украшать жестокие вещи красивыми словами. Но суть от этого не менялась.

Он провёл большим пальцем по краю чашки.

– Я долго жил с уверенностью, что сильный имеет право определять судьбу слабого. Просто потому, что так устроен порядок. А потом судьба занесла меня в ваш мир. И здесь многое поменялось.

Он едва заметно улыбнулся и продолжил:

– Люди – удивительные существа. Невероятно хрупкие, нелогичные, безумно упрямые. Они могут бояться тебя до дрожи, а через минуту спорить о какой‑нибудь мелочи так, будто человек последний день на свете живет. Сперва это раздражало. Потом забавляло. А затем я вдруг понял, что они живут гораздо честнее многих из тех, кого я знал раньше.