Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 387
Я направился к двери, но на пороге обернулся. Взглянул на залитый солнцем стол, на стеллажи с книгами, на папки с неосуществлёнными мечтами. Комната выглядела почти уютно. Вот только я уже знал: эта внешняя безмятежность обманчива. Здесь хранились секреты. И мне предстояло их раскрыть.
Вышел в коридор. Где‑то вдали, на кухне, слышался приглушенный звон посуды. И я направился в сторону источника звука.
Домовой хлопотал возле печи, помешивая что‑то в большом чугунном котле. Помещение, наполнял запах тушеного с травами мяса.
– Никифор, – позвал я.
От моего голоса домовой вздрогнул, едва не выронив половник. Обернулся ко мне, и я увидел в его глазах то, чего не ожидал увидеть. Страх.
Не просто удивление или раздражение от того, что его потревожили и отвлекли от своего занятия. Именно страх, который промелькнул и тут же исчез, спрятавшись за привычной маской добродушия.
– Николай Арсентьевич, – пробормотал он, торопливо вытирая руки о фартук. – Вы меня напугали. Так увлекся процессом готовки, что не слышал, как вы вошли. Очень уж люблю я, знаете ли, это дело.
– Простите, – ответил я, наблюдая за ним. – Не хотел пугать.
Никифор отвернулся к печи, но я заметил, как напряглись его плечи. Он явно ждал, что я скажу дальше. И боялся этого.
– Мне нужна ваша помощь, – произнёс я, стараясь говорить мягко, без нажима. – По поводу документов старого князя. Вы ведь знаете этот дом лучше всех. Где он мог хранить важные бумаги?
Домовой замер с занесенным половником. А на кухне на несколько долгих мгновений повисла тишина.
Потом Никифор медленно опустил половник обратно в котёл. Повернулся ко мне. Лицо его было непроницаемым, но в глазах всё ещё плескался тот самый страх.
– Что вам нужно, Николай Арсентьевич? – спросил он глухо.
И я понял: сейчас решается нечто важное. Домовой выбирает, довериться мне или продолжить молчать. И от этого выбора может зависеть очень многое…
Глава 10
Разговоры по душам
Таким домового я ещё не видел, и это оказалось куда более тревожным, чем могло показаться на первый взгляд. Никифор всегда был собранным, уверенным, порой ворчливым, но в этом его поведении всегда ощущались сила и порядок. Теперь же в его движениях, в том, как он на мгновение замер, словно потеряв нить собственных мыслей, проступила растерянность, чуждая ему и потому особенно заметная.
Эту реакцию домового казалось, почувствовал даже дом. Словно между ними существовала невидимая, но прочная связь, которую не разорвать ни временем, ни расстоянием. Печная труба глухо загудела, будто в ней проснулся ветер, хотя снаружи стояла тихая, почти безветренная погода. Окно жалобно застонало, рама дрогнула и с сухим, неприятным хрустом распахнулась, впуская в комнату резкий поток прохладного воздуха.
Я невольно вздрогнул. Всё это произошло слишком быстро и слишком согласованно, чтобы списать на случайность.
Никифор нахмурился. На этот раз уже по‑настоящему, без привычной напускной строгости. Он резко тряхнул головой, словно отгоняя от себя ненужные мысли, и коротким, почти нетерпеливым взмахом руки заставил створку захлопнуться. Рама послушно встала на место, стекло тихо звякнуло, и в комнате вновь воцарилась привычная тишина, но уже не такая спокойная, как прежде.
Домовой на секунду задержался у окна, словно проверяя, всё ли в порядке, а затем, будто решив, что достаточно проявил слабость, вернулся к печи.
Он поднял крышку котелка и деловито заглянул внутрь, возвращая себе вид хозяина, для которого нет ничего важнее порядка в доме. Движения его снова стали точными и уверенными, но я уже знал, что видел то, что он предпочёл бы скрыть.
– Дела у меня, князь, – буркнул Никифор, не оборачиваясь и делая вид, что полностью поглощён содержимым котелка. – Шли бы вы по своим и мне не мешали. А то, не ровен час, еда подгорит. А у меня такого уже почитай лет сто не бывало.
Он произнёс это с такой обидой, будто сама возможность подобного была личным оскорблением, нанесённым ему безо всякой причины.
Я, не торопясь уходить, опёрся плечом о буфет и сложил на груди руки, давая понять, что на этот раз отступать не намерен. Поза вышла вполне мирной, но упрямство в ней читалось без труда, и, судя по тому, как домовой едва заметно повёл плечом, он это понял.
Никифор бросил на меня короткий, испытующий взгляд, в котором мелькнуло недовольство.
– Или вы решили помочь мне? – буркнул он, будто заранее не веря в положительный ответ.
– Могу, – с готовностью отозвался я.
Я даже чуть оттолкнулся от буфета, словно собирался перейти от слов к делу.
– Может, картошку почистить надо? – предложил я, оглядывая кухню, – или нашинковать ее.
И, не дожидаясь разрешения, принялся закатывать рукава рубашки с тем самым видом, с каким человек берётся за работу, к которой не имеет ни малейшего отношения, но искренне уверен, что справится.
Никифор медленно повернулся ко мне. И на лице его отразилось не просто удивление. Это было настоящее, неподдельное потрясение.
Он уставился на меня так, словно я только что предложил не помощь на кухне, а нечто куда более разрушительное для привычного уклада его жизни.
В его взгляде отчётливо проступило священное негодование, смешанное с ужасом перед возможными последствиями. Будто он уже представлял, как я, не имея ни малейшего представления о порядке, переворачиваю всё вверх дном, нарушаю выверенную систему и, чего доброго, действительно довожу дело до того самого подгоревшего блюда, о котором он только что говорил с таким негодованием. И, судя по выражению его лица, подобного он допустить не мог.
– Шинкуют капусту, – воскликнул Никифор с таким видом, будто только что поймал меня на вопиющем нарушении основ мироздания.
Я выдержал паузу и с самым невинным выражением лица уточнил:
– А картошку нет?
– Нарезают её, – буркнул он и, словно предвидя развитие событий, тут же потянулся к столу, взял нож и без лишних церемоний спрятал его в ящик.
Сделал он это быстро и решительно, будто убирал из моего поля зрения не кухонную утварь, а потенциальную угрозу.
– И вам лучше её не трогать, – добавил он уже с явной настороженностью.
Я чуть приподнял бровь.
– Это ещё почему?
Никифор посмотрел на меня так, словно сам удивлялся, как я не понимаю столь простых вещей.
– Не хватало ещё, чтобы вы порезались, – мрачно заявил он.
Он на секунду замолчал, а затем, будто развивая мысль до логического конца, добавил:
– Как я потом объясню Морозову, что сам князь тут кухарить удумал? На моей территории?
Он сделал акцент на последних словах, словно напоминая, кто в этом доме отвечает за порядок.
Я не удержался и едва заметно улыбнулся.
– Неужто ты думаешь, что не сдюжу? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало откровенное веселье.
Никифор отмахнулся, как от назойливой мухи.
– Думаю, что не хочу этого проверять, – ответил он с категоричностью, которая не оставляла места для споров.
Он повернулся ко мне, внимательно всматриваясь, и в его взгляде мелькнула обреченность.
– Вы ведь не отстанете, Николай Арсентьевич?
Я чуть склонил голову, не скрывая улыбки. Потому что ответ был очевиден нам обоим.
– Так и есть, – кивнул я, не скрывая спокойной уверенности. – Ещё и Победовича сюда приведу. Будем вместе с ним…
Я не договорил. Потому что Никифор возмутился так искренне и резко, что продолжать стало попросту неуместно.
– Оставьте этого болезного в покое, – отрезал он, всплеснув руками.
И, словно этого было недостаточно, неожиданно осенил себя каким‑то мудрёным знаком. Движение вышло быстрым, привычным, и на мгновение мне показалось, что я уже видел нечто подобное – у Феоктиста, когда тот с особым усердием поминал Всевышнего. От этого сравнения стало даже немного неловко, но я не подал виду.