Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 366
– Помни, – прошептала девушка. – в Северске ничто не бывает случайным. И твой приход сюда тоже…
Деревья вдруг резко качнулись, и холодный порыв ветра выдернул меня из сна, выбросив из леса в чернильную пустоту. Я открыл глаза, тяжело дыша и глядя в потолок, обдумывая видение. Затем встал с кровати и подошёл к окну. На небе только появились первые бледные проблески рассвета, окрашенные в нежные розовые тона.
Внизу, на выложенной тротуарной плиткой дорожке, стоял дворовой, заставляя опавшие листья кружиться в танце и падать в одну кучу. Рядом с ним стоял Никифор, что‑то ему рассказывая. Судя по оживленным жестам домового, разговор был очень серьёзным. Дворовой важно слушал, время от времени понимающе кивая.
Я несколько мгновений постоял у окна, с улыбкой наблюдая за ними, потом быстро оделся и спустился вниз.
В гостиной было тихо и прохладно. Камин уже погас, оставив после себя лишь покрытые золой едва тлеющие угли. Я прошёл на кухню, поставил на плиту пузатый медный чайник, и ожидая пока закипит вода, открыл дверцы висевшего на стене шкафчика. Удивленно потер пятерней затылок, взъерошив и без того растрёпанные волосы. Потому что на меня смотрели с десяток стеклянных банок со сборами. Выбрал одну наугад, засыпал большую щепоть в заварочный чайник и залил кипятком.
Вернулся в гостиную, устроился в кресле у потухшего камина. Налил отвара в чашку, обхватил ее ладонями, вдыхая пар. Сегодня я возвращаюсь в отчий дом.
Эта мысль тяжёлым грузом лежала на сердце. Я откинулся на спинку и попробовал представить, как пройдёт встреча, что скажет отец, что отвечу на это я. Но у меня не получалось спрогнозировать предстоящее. Арсений вряд ли изменился. А вот я поменялся. И сильно.
Сделал глоток отвара. Горячий, с легкой горчинкой, напиток обжигал горло, помогая прогнать остатки сна и сосредоточился.
– Вы ведь ненадолго уезжаете? – послышался тихий голос за спиной.
Я обернулся, заметив стоящую на пороге гостиной Веру Романовну. Она казалась непривычно бледной, волосы были собраны в небрежную косу и перехвачены лентой. На ее плече устроился сонный бельчонок, который смотрел на меня со странный ожиданием. Словно и ему было важно, чтобы я вернулся пораньше.
– Мой дом здесь, – ответил я уверенно. – И я вернусь сразу, как поговорю с отцом.
– Хорошо, – кивнула Вера и погладила зверька. – Берегите себя.
– Буду, – пообещал я и в груди вдруг потеплело.
Девушка задержала на мне потемневший взгляд. Мне вновь показалось, что она собирается сказать что‑то важное. Но слов не последовало. Девушка развернулась и направилась в кабинет. Бельчонок с тоской смотрел через ее плечо на чашку в моих руках.
– Мастер‑князь.
Знакомый голос послышался от порога. В дверях стоял Морозов, уже одетый, готовый к дороге.
– Пора выезжать, мастер‑князь, – произнес он. – Если мы хотим добиться в столицу днем.
Я сделал еще глоток и кивнул:
– Да, – пробормотал я. – Едем.
Воевода вышел из гостиной. Я же посидел еще несколько минут, допивая отвар и глядя на потухший камин.
– Легкой дороги, мастер‑князь.
Я поднял взгляд. В дверном проеме стоял Никифор. В руках домовой держал большой термос:
– Вот, вам в дорогу, – просто сказал он, подходя ко мне. – Час назад заварил, уже должен настояться. Хороший сбор, с редкими лесными травами. Помогает сохранить ясность мысли. Это мне у Митрича выменять довелось. У молодого‑то лешего снега зимой не допроситься. Не жалует он старший народ, который в ладу с человеками.
Никифор фыркнул и покачал головой:
– Спасибо, – с улыбкой ответил я, принимая посуду. – Такое мне точно не помешает.
Домовой кивнул, но не ушел. Просто стоял, внимательно разглядывая меня. Вид у Никифора был таким, будто он со мной прощался.
– Что‑то не так? – уточнил я, поднимаясь с кресла.
Никифор помедлил, потом тихо произнес:
– Будьте осторожны, мастер‑князь. Столица – это вам не Северск. Там другие правила И люди совсем не те, что здесь. Да и нелюди тоже Покон забыли.
Я усмехнулся:
– Я вырос в столице. Знаю правила.
– Знали, – строго поправил меня домовой. – Но вы изменились. И это может сыграть с вами злую шутку.
В его словах была своя правда. Потому я понимающе кивнул:
– Постараюсь помнить об этом.
Никифор еще раз внимательно посмотрел на меня, затем коротко поклонился и вышел из гостиной.
Я допил остатки отвара, перевернул чашку, поставил ее на блюдце, поднялся с кресла и вышел из гостиной.
Утро было свежим, прохладным. Солнце только поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные розово‑золотистые тона. В воздухе пахло росой мокрой травой. Оглянулся. но дворового уже не было.
У машины, скрестив на груди руки, неподвижно стоял Морозов. Увидев меня, он коротко произнес:
– Можем выезжать.
Я кивнул, спустился по ступенькам и подошел к двери.
– Братец! Подожди
Обернулся. По ступенькам торопливо спускалась Марина, накинув на плечи уже знакомую шаль. Волосы ее были растрепаны. Было видно, что сестра только встала. Или всю ночь проворочалась без сна
Она подбежала, быстро обняла меня, прижавшись всем телом:
– Будь осторожен, – прошептала она дрожащим голосом. – Пожалуйста. И возвращайся скорее.
Я обнял ее в ответ, чувствуя, как она дрожит:
– Обещаю. Всё будет хорошо, – прошептал я.
Марина отстранилась, посмотрела мне в глаза. В ее взгляде читалась тревога, которую она и не думала скрывать:
– Мы с тобой. Помни об этом, – произнесла она.
Краем глаза я заметил, как в окне второго этажа мелькнула фигура Никифора. Домовой следил за нами из‑за приоткрытой занавески.
– Помню, – ответил я.
Я развернулся и быстро сел в машину. Морозов уже занял место за рулём.
– Готовы, мастер‑князь? – спросил он, заводя двигатель.
– Готов, – ответил я, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.
Машина тронулась. Я выглянул в окно Марина стояла на крыльце, укутанная в шаль, и провожала нас взглядом. Рядом с ней уже был Никифор.
Ворота остались позади. А потом и особняк скрылся за поворотом.
Некоторое время мы ехали молча, погруженные каждый в свои мысли. А затем я пробормотал:
– День обещает быть интересным.
Воевода бросил на меня быстрый взгляд:
– Беспокоитесь? – спросил он после паузы.
Я задумался, а затем протянул:
– Скорее… тревожусь. Будто иду на встречу с незнакомцем, не родным отцом.
– В каком‑то смысле так и есть, – заметил Морозов. – Вы изменились. Возможно, и он тоже.
Я усмехнулся:
– Очень утешающая мысль.
– Зато честная, – пожал плечами воевода.
Мы снова замолчали. Я откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза, проваливаясь в дрему.
Петербург встретил нас шумом и суетой.
Я давно здесь не был, но казалось, прошла целая вечность. Улицы, заполненные автомобилями, толпы людей, спешащих по своим делам, не замечающих друг друга. Яркие, кричащие вывески магазинов, ресторанов и кабаков. Всё это когда‑то было мне знакомо и привычно. Я вырос здесь, провёл тут большую часть жизни. А теперь казалось чужим. Слишком быстрым и громким. Я успел отвыкнуть от этого шума и утомляющей бесконечной суеты, в которой люди мелькали, как тени, не видя друг друга, не замечая ничего вокруг.
В Северске время было по‑другому. Медленнее. Размереннее. Роднее.
– Непривычно? – спросил Морозов, заметив выражение моего лица.
– Очень, – признался я. – Словно вернулся в другой мир.
– Так и есть, – согласился воевода. – Северск – совсем иной. И чем дольше живёшь там, тем труднее возвращаться в прежний мир.
Машина медленно петляла по улицам, пробиваясь сквозь плотное движение. И с каждой минутой приближения к цели, сердце начинало биться быстрее и душу наполнял необъяснимый мандраж. Словно я не возвращался домой, а ехал на каторгу.