Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 350
Я ожидал услышать знакомое раздражение. Или холодный упрёк. Или хотя бы сухое напоминание о том, что дела княжества не могут быть важнее воли отца. Но вместо этого из динамика спокойно прозвучало:
– Понимаю.
Я невольно замер.
– Тогда послезавтра.
На секунду мне показалось, что я ослышался.
Я даже чуть отстранил телефон от уха, посмотрел на экран, будто хотел убедиться, что разговор продолжается наяву. Отец никогда не был таким покладистым и понимающим. Никогда.
Я ожидал, что он начнёт настаивать. Давить. Напоминать о долге, о семье, о том, что разговор не терпит отлагательств. Но он просто согласился. И от этого стало почему‑то гораздо тревожнее.
– Давай послезавтра, – осторожно произнёс я, всё ещё до конца не веря в происходящее. – Привет семье.
На другом конце линии повисла короткая пауза, а затем отец произнёс всё тем же уверенным голосом:
– До встречи, сын.
Связь оборвалась.
Я медленно опустил телефон и на секунду задержал его в руке, словно всё ещё ожидал, что разговор продолжится. Тишина в комнате стала почти оглушительной.
– Ну? – тут же уточнила Марина.
Она подалась вперёд в кресле, напряжённо вглядываясь в моё лицо.
– Про тебя он не спрашивал, – ответил я и положил телефон на стол.
Ладонь слегка дрожала. Я сам это заметил и невольно сжал пальцы, пытаясь скрыть эту слабость.
– Но ему что‑то нужно, – добавил я медленно. – Что‑то очень важное.
Я покосился на телефон, будто тот мог дать дополнительные объяснения.
– Уж очень просто он согласился на встречу в назначенное мной время.
Марина удивлённо подняла бровь.
– Просто взял и согласился? – переспросила она.
Я кивнул.
– Именно. Без споров. Без давления.
Сестра нахмурилась. Она задумчиво прикусила губу. Марина так делала всякий раз, когда что‑то по‑настоящему тревожило.
– Это совсем на него не похоже, – тихо сказала она. – Может быть, он болен? Или случилось что‑то серьёзное?
Я покачал головой.
– Не знаю, – честно признался я. – Голос звучал как обычно.
Я на секунду прикрыл глаза, вспоминая короткий разговор. Тот же спокойный тон. Та же холодная уверенность. Никакой усталости, никакой слабости. Если что‑то и изменилось… то не в голосе.
Огонь в камине продолжал потрескивать, отбрасывая причудливые, беспокойно пляшущие на стенах тени. Мурзик, почувствовав напряжение, приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова свернул клубком, явно решив, что проблемы людей его не касаются.
– Тогда что? – глядя на меня, пробормотала сестра.
– Узнаем послезавтра, – улыбнулся я.
– Ты не обязан ехать, – глядя мне в глаза, горячо начала Марина, и я заметил в ее взгляде отчаянную надежду. – Можешь сослаться на неотложные дела…
– Нет, – покачал головой я. – Если я откажусь, он может приехать сам. А такого допускать не стоит.
Сестра побледнела и кивнула:
– Это будет не самым лучшим решением, – согласилась она.
– Так что ехать в родовое гнездо, увы, придется, – заключил я. – Встречусь с ним и выслушаю, чего он хочет. Может, это какой‑нибудь пустяк. А мы уже себя накручиваем.
Сестра хмыкнула, и в ее усмешке читалось явное недоверие:
– Ты сам в это веришь? – прямо спросила она.
– Не особо, – честно признался я.
Девушка тяжело вздохнула:
– Не было печали, – пробормотала она и встала с кресла. – Ладно, я устала и хочу отдохнуть.
– Прекрасно тебя понимаю, – согласился я. Марина подошла ко мне, поцеловала в щеку и направилась на второй этаж, оставив меня в гостиной в одиночестве.
Я же ещё некоторое время сидел в кресле, глядя на огонь. Разговор с отцом оставил неприятный осадок.
Провёл ладонями по лицу, чувствуя усталость. День выдался долгим и насыщенным. Слишком много всего сразу. Взгляд упал на письмо, которое лежало на столе. Взял его, перечитал ещё раз. А затем резко, почти яростно скомкал лист и с силой швырнул его прямо в огонь. Бумага ярко вспыхнула, превратившись в пепел.
– Что же, скоро узнаем, почему ты вдруг решил про меня вспомнить, – пробормотал я.
Видимо, судьба решила что на сегодня достаточно приключений. Так что остаток вечера прошёл на удивление спокойно и тихо. Я поднялся к себе в комнату, лег в кровать и попытался было почитать оставленную Никифором книгу, но строки расплылись перед глазами. Мысли всё время возвращались к странному разговору с отцом и к предстоящей встрече.
Наконец, понимая бесполезность этого занятия, я отложил книгу, погасил лампу и закрыл глаза, пытаясь заснуть. И в конце‑концов, забылся тяжелым беспокойным сном.
Разбудили меня яркие солнечные лучи, настойчиво пробивающиеся сквозь неплотно задвинутые шторы и бьющие прямо в лицо. Я с трудом приоткрыл глаза, щурясь от яркого света.
Сел на кровати, потёр ладонями лицо, прогоняя остатки тяжёлого сна. Взял со столика телефон, взглянул на экран. Половина девятого.
С неохотой поднялся, подошёл к окну, распахнул его настежь. В комнату ворвался свежий, утренний воздух, взъерошив волосы. В саду слышалось пение птиц, шелест листвы.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как свежесть гонит прочь остатки ночных тревог. Что бы ни ждало впереди, сегодня нужно было сосредоточиться на делах.
С этими мыслями я направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Оделся и вышел из комнаты.
В гостиной уже сидел Морозов. Рядом с ним, на столе, расположился исходящий паром заварочный чайник и пара чашек.
– Доброе утро, – не оборачиваясь, произнес он, едва я спустился в комнату.
– Доброе, – ответил я и сел в кресло. Налил в чашку настоявшегося отвара и сделал глоток.
Воевода взглянул на меня и уточнил:
– Как спалось?
– Тяжело, – честно признался я. – Вчера пришли новости из столицы.
– Надеюсь, хорошие, – ответил Морозов.
– Ну как сказать, – протянул я.
Владимир Васильевич внимательно посмотрел на меня, ожидая продолжения разговора. И я вкратце рассказал ему про письмо и звонок отцу.
– Так что завтра, мне нужно будет отбыть по делам в столицу, – закончил я историю.
Воевода кивнул:
– Сделаем. Сегодняшние планы не поменялись?
Я покачал головой:
– Завтракаем и выезжаем. Сперва доставим Губова к Феоктисту, потом поговорим с Молчановым.
В этот момент на двери появился Роман Победовичв в уже знакомой вязаной кофте и широких штанах. Выглядел он спокойнее, чем вчера. Но я заметил на его лице какую‑то благостность. Словно за ночь человек обрел просветление. В руках, директор заповедника держал какую‑то книгу. Наверное, те самые жития святых, о которых упоминала Марина.
– Доброе утро, – поздоровался он.
– Доброе, – ответили мы с воеводой, и я уточнил:
– Готовы к поездке?
Губов торопливо кивнул:
– Не терпится поговорить со жрецом Феоктистом. Я уверен, что он наставит меня на путь истинный.
Роман Победович подошел к камину и торжественно продолжил:
– Вчера я половину ночи читал очень занимательную книгу. Настолько увлекся, что потерял покой и сон. А когда уже заснул, мне приснилось, что я стою на освещенной солнцем лесной поляне, а вокруг меня собрались представители старшего народа. Я читаю им проповедь, а они слушают и внимают моим словам. И на душе у меня так спокойно и хорошо, что и словами не описать.
Губов мечтательно закатил глаза и вздохнул:
– Видимо, это еще один знак от Всевысшнего, что я выбрал правильный путь.
Я замер с чашкой на полпути к губам. Морозов тоже застыл, уставившись на Губова:
– Знак… от Всевышнего? – произнес он, и я заметил, с каким трудом ему давались эти слова.
– Именно! – с воодушевлением ответил Губов, бережно прижимая книгу к груди. – Разве не очевидно? Первая встреча в лесу, которая открыла мне глаза. А теперь вещий сон! Откровение! Всё складывается в единую картину!
Я осторожно поставил чашку на стол: