Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 330
Воевода сокрушенно покачал головой и продолжил:
– Он слабый, гордый, самоуверенный. И считает, что ему все должны по рождению. Худшее сочетание. Такие быстро ломаются.
– Как думаете, он сможет оправится от подобного потрясения? – спросил я.
Морозов пожал плечами:
– Время покажет. Но я бы на вашем месте не надеялся, что он быстро придёт в себя. Такие встряски не проходят бесследно. Губов будет вздрагивать от каждого шороха, бояться теней. Лес… лес теперь для него долго будет хуже любого кошмара. Впрочем, сам в этом и виноват. Будет ему ценный жизненный урок.
– Который хозяин заповедника может не понять, – вздохнул я, вспомнив предыдущий «жизненный урок» с грибами.
– Тогда третий станет и последним, – пожал плечами воевода. – Старший народ не любит глупцов. И Северск таких ошибок не прощает.
Я замолчал, снова глядя в окно. Потому что понимал, что воевода прав. И спорить было бессмысленно.
Машина въехала на территорию, остановилась у крыльца особняка. На террасе нас уже ждал Никифор. Он сидел в плетеном кресле, скрестив руки на груди. Из‑под полы его жилетки выглянула рыжая мордочка Мурзика. Питомец явно дремал, но услышав звук приближающегося двигателя, проснулся. Некоторое время он осоловело смотрел на нас, а затем зевнул и снова спрятался.
Домовой поднялся на ноги и вежливо произнес:
– Ваш гость уже прибыл с полчаса назад. Не извольте беспокоиться: я его накормил, дал успокаивающего отвара. Сейчас, он наверное, спит и видит десятый сон.
– Спасибо, Никифор, – поблагодарил я. – Как он?
– Бледный, как простынка, трясётся, глаза испуганные, взгляд бегающий. Постоянно озирается, как будто ждёт, что сейчас из‑за угла на него кто‑то выскочит. – Никифор выразительно помолчал, а потом добавил. – В общем, что‑то страшное с бедолагой приключилось, это уж точно. К ведьме не ходи. И сдается мне, что дело в том, что вчерася он глупостей наговорил.
Домовой сокрушенно затряс головой, то и дело косясь в мою сторону. И в его взгляде я заметил искорки неподдельного интереса. Было видно, что он сгорает от желания узнать подробности.
– Что же с ним могло произойти такого, – продолжал вздыхать Никифор, явно подначивая меня на откровенность. – Ума не приложу…
Я решил не мучать старика и вкратце пересказал ему историю, услышанную в кабинете Молчанова. Морозов стоял рядом, прислонившись к перилам террасы, и угрюмо кивал в такт моему рассказу. Домовой слушал с интересом, не перебивая. Только когда я закончил, со вздохом произнес:
– Ой дурак! Ничему его жизнь не учит. Сдать бы его по‑хорошему в дом скудоумия. Он явно опасен для себя. Сегодня в лес с незнакомцем поехал, завтра с моста в реку свалится… И хорошо, если собою русалку не покалечит. С него станется. А нам потом перед водяным ответ держать.
Я усмехнулся:
– Боюсь, если он в лекарне окажется, то доведет до истерики и лекарей и пациентов. Но ты на всякий случай за ним присмотри. Чтобы он опять в лес не ушел. А то мало ли, что взбредёт ему в голову, когда он в себя придёт и решит, что всё привиделось.
– Ну съедят его и ладно, – махнул рукой домовой. – Немного столица потеряет. А княжество так и вообще такой потери не заметит. Чиновником больше, чиновником меньше…
– Пока он лучший из предложенных вариантов, – ответил я, и эта информация, кажется, Никифора чуточку расстроила.
– Вот уж не думал, что доживу до такого времён, когда лучшим вариантом для заповедника станет человек, который от собственных теней шарахается, – пробормотал он. – Ладно, буду следить. Если попытается сбежать, свяжу и в подпол закрою, чтобы там посидел и остыл.
Я взглянул на домового, пытаясь понять, шутит ли он или говорит серьезно, но решил не уточнять. Никифор же развернулся и направился в особняк, едва слышно бормоча что‑то себе под нос.
– Пойду предупрежу дружинников, чтобы больше не выпускали Губова с территории, – произнес Морозов.
– Хорошая мысль, – согласился я. – И пусть кто‑нибудь дежурит возле дома. На всякий случай.
Воевода развернулся и направился к казарме. Я же осмотрел темнеющий за оградой лес. На мгновенье мне показалось, что между ветвями кустов мелькнул рыжий мех.
– Спасибо, что помогла сохранить ему жизнь, – тихо произнес я, уверенный, что меня услышат. А потом вошел в особняк.
В гостиной сидели Марина и Вера. Девушки о чем‑то вполголоса беседовали, но увидев меня, сестра поднялась:
– Губов опять что‑то натворил?
– Натворил, – не стал спорить я. Подошел к камину и сел в кресло. – И попал в неприятную ситуацию.
– Что случилось? – обеспокоенно спросила Марина. – И как это может отразиться на тебе?
Я тяжело вздохнул откинувшись на спинку кресла и глядя на огонь. Пламя весело потрескивало, бросая на стену танцующие тени.
– Долгая история.
– Мы никуда не торопимся, – мягко ответила Марина, присаживаясь на край своего кресла. – Рассказывай.
Вера тоже отложила блокнот, пристально и в ожидании глядя на меня. Она явно хотела расспросить меня о том, как прошел осмотр порта, но история про Губова интересовала секретаря куда сильнее.
И я пересказал историю. Марина слушала, и я заметил, как во время рассказа ее лицо меняет цвет. К концу повествования она прижала ладонь к губам, а ее глаза расширились от ужаса.
– Здорово же у вас оставляют послания, – произнесла она, когда я замолчал. – Бедный человек. Наверное, ему было очень страшно.
В голосе сестры я с удивлением уловил искренность. Ей и правда было жаль Губова.
– И судя по его состоянию, это был самый страшный опыт в его жизни.
Вера задумчиво забарабанила пальцами по подлокотнику кресла:
– Старший народ запретил директору заповедника входить в лес… – протянула она, но я покачал головой:
– Губов сам поклялся. Никто от него этого не требовал.
Повисла напряжённая тишина. Марина нервно теребила край платья. Вера хмурилась.
– Ну, ты сам думал, как от него избавиться, – произнесла сестра после паузы.
– Так, чтобы получить человека, с которым можно сработаться, – ответил я. – И Дроздов подошел бы идеально. Но раз Губов был назначен в чьих‑то интересах…
Беседу прервал появившийся в дверях Никифор с подносом, на котором стояли чашки с горячим отваром и тарелка со свежим печеньем.
– Пейте, – произнес, ставя поднос на столик. – После такого дня нужно успокоить нервы.
– Спасибо, Никифор, – поблагодарил я.
Я взял чашку, сделал глоток. Тёплый напиток с травами мягко растекался по телу, прогоняя усталость и тревогу.
Домовой кивнул и покинул комнату. Я же сделал еще глоток и протянул ноги к огню.
– Нужно решать проблему не бесконечной сменой директоров, – продолжил я. – И как‑то убедить заинтересованных в местных лесах отступиться от своей затеи…
Глава 12
Разговоры о важном
Гаврила вошёл в столовую с таким видом, будто его ждала плаха. Он робко кивнул сидящим за столом, но даже не попытался улыбнуться, а сразу опустился на край стула. Осторожно, словно присел на холодный камень.
У него был такой виноватый вид, что мне невольно стало его жаль.
– Что случилось? – спросил я нахмурившись.
Парень шумно втянул воздух, будто собирался нырнуть под воду.
– Губов… – выдохнул он так, словно одно имя уже само по себе было оправданием.
Он закусил губу, взгляд спрятал в стол, руки сжал.
– Вы видели, как он вернулся? – уточнил я, и Гаврила судорожно кивнул.
По его выражению стало ясно: да, видел. И ему это зрелище явно не давало покоя.
– Он попал в неприятности, – начал я, осторожно, подбирая слова.
Но Гаврила поднял голову быстрее, чем я ожидал.
– Я слышал, что вы говорили Никифору, – перебил он взволнованно.
А потом, словно оправдываясь перед судом всей Империи, поспешно добавил: