Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 240

– Вы хоть на секунду задумывались, что, возможно, ошибаетесь? – спросил он слишком горячо. – Что не стоит быть таким упрямым? Может надо хотя бы рассмотреть варианты…

– Я всё вижу, – перебил я ровно, и после этого не добавил ни звука.

Между нами опустилась тяжёлая тишина. Ощутимая, как туман в низине. Осипов это почувствовал и недовольно поморщился, словно тишина была личным оскорблением. Он явно попытался перехватить разговор, сменить тему, выбить меня из равновесия.

– Как вам новая помощница? – спросил он неожиданно. – Всё ли устраивает?

Я удивлённо откашлялся и с трудом удержал уголки губ от предательской улыбки.

– Вы про Альбину Васильевну? – уточнил я тоном, который звучал настолько невинно, что самого хотелось похвалить за выдержку.

Осипов едва заметно моргнул, но я успел уловить это движение – маленькое, резкое, как игла. Ему явно хотелось услышать что‑то другое… или добиться определённой реакции.

И от этого разговор становился ещё интереснее.

– Конечно, про неё, – вздохнул Осипов, будто ему приходилось объяснять вещи, которые и так должны быть очевидны. – Мы работали вместе не один год, и я полагал, что она будет верна… Совету.

– Она верна Северску, – мягко поправил я, не меняя тона.

Осипов кивнул и сделал это быстро, но с тяжёлым вздохом.

– Конечно… Северску, – согласился он, хотя по интонации было слышно: хотелось бы, чтобы верна она была в первую очередь ему. – Вы уж будьте к ней снисходительнее. Альбина из старой гвардии. Она… из моих людей. И если я вам не по вкусу, то не стоит отыгрываться на ней.

Я не удержался: хмыкнул и покачал головой, и жест получился почти добродушным.

– Вам ли этого не знать, – сказал я спокойно. – Альбина Васильевна вовсе не безобидная девица. Она может за себя постоять. И уж себя в обиду точно не даст.

Осипов вскинул голову, как человек, которого неожиданно обвинили в чем‑то неприличном.

– Вы не знаете женщин, Николай Арсентьевич! – выпалил он слишком резко, слишком эмоционально.

И тут же осёкся, словно понял, что сказал лишнее.

Лицо его покрылось красными пятнами, как будто его застукали за чем‑то постыдным. На секунду он выглядел не грозным советником, а человеком, которому наступили на больную мозоль.

И от этого вся его строгость куда‑то улетучилась, оставив после себя только смущение и уязвлённое самолюбие.

Он резко отвернулся, сделал два быстрых шага к лестнице, будто собирался уйти спокойно и с достоинством, но не выдержал. Развернулся так стремительно, что полы камзола взлетели, и заговорил взволнованно, сбивчиво, почти обиженно:

– Вы приехали, и всё покатилось в тартарары! И я не думаю, что это во благо. Какое благо, спрашивается? Зачем нам этот олень? К чему нам порт? Почему вы отказываетесь от помощи хороших людей? Зачем вам Альбина Васильевна? Обязательно было забирать её у меня?

Я слушал спокойно, хотя слова его сыпались как горох по полу – звонко, но без особой пользы.

– Она свободный человек, – мягко напомнил я, выбрав ответить только на последний вопрос. – И сама выбирает, где служить.

Осипов замер. Потом открыл рот и закрыл его.

– До вас всё было правильно, – бросил он наконец, уже глухо, почти сдавленно. – А сейчас…

Мужчина недоговорил. Плечи дёрнулись, будто он пытался стряхнуть с себя собственные слова, и быстрыми шагами направился прочь. Я проводил его взглядом. Слишком много эмоций для осторожного Осипова.

Лишь когда Осипов скрылся из виду, я оглянулся. Убедился, что наш разговор остался между нами. В конце коридора за конторкой стоял сотрудник.

Он демонстративно делал вид, что погружён в бумаги, хотя глаза у него были слишком неподвижными, чтобы верить в это по‑настоящему.

Я прошёл мимо, слегка качнув ему головой. Он также едва заметно кивнул в ответ, будто мы только что обменялись паролями о тишине.

И в этой маленькой сцене было что‑то удивительно домашнее.

Я вышел на крыльцо и довольно улыбнулся. Глубоко вдохнул свежий воздух и спустился по ступеням.

Морозов шагал к машине легко, как всегда. Только в этот раз он нес в руках целый ворох бумажных пакетов и коробок. Рядом, пританцовывая, шла Марина. Она разрумянилась, глаза ее блестели. Девушка увлеченно рассказывала что‑то воеводе. Но судя по его снисходительной усмешке, мужчину не раздражал щебет моей сестрицы.

Я улыбался, пока до меня не донеслась фраза:

– … а потом он принялся бегать по саду, размахивая штанишками, словно флагом. И наша нянюшка никак не могла его угомонить.

– Поверить не могу, что ты решила рассказать об этом случае, – возмутился я, понимая, что наверняка покраснел от смущения.

– Все в порядке, Николай Арсентьевич, – успокоил меня Морозов, но в его глазах плясали чертята. – Княжна развлекает меня как может.

– Владимира Васильевича несложно рассмешить, – кивнула девушка, ловко забирая из кармана воеводы ключи и открывая багажник. – Сгружайте сюда покупки.

– Ты решила скупить все сувениры в городке? – осведомился я, надеясь, что сестрица не продолжит рассказы о моих детских мятежах.

– Это вовсе не сувениры, – возразила Марина. – Просто я собиралась наспех и не взяла с собой всякие нужные штуки.

– Нужные? – с сомнением протянул я, пытаясь заглянуть в один из пакетов.

Марины нахмурилась и подбоченилась:

– Неужели ты считаешь, что я стала бы врать?

Мне нравилось ее злить, и я продолжил:

– С такими тратами казна опустеет.

– Мы заплатили совсем немного, – отмахнулась девушка.

Воевода покачал головой и пояснил:

– Продавцы решили порадовать княжну, и в каждой лавке нам предлагали скидки.

– Тут все такие добрые, – беспечно отозвалась девушка.

Воевода мне подмигнул и похлопал себя по карману, давая понять, что никто из торговцев не остался в обиде. Меня это успокоило. Не хотелось бы прослыть князем, который пользуется добротой подданных.

– Когда мы перевозили вещи Веры Романовны, то их было немного, – заметил я словно между делом.

– Неужели? – прищурилась Марина.

– Точно помню, что у нее был один чемодан и саквояж.

– И еще сумка, – подтвердил Морозов.

– Тебе не приходило в голову, что бедняжка стеснена в средствах? Надеюсь, ты платишь ей хорошее жалованье?

Мы с воеводой переглянулись и оба едва заметно пожали плечами.

– Ты хотя бы спросил, нуждается ли она в чем‑то? – наседала на меня Марина. – Самое странное, что я предложил ей помощь, – отозвался я, радуясь, что не приходится выкручиваться и врать. – Но Соколова очень доступно пояснила, что она не нуждается в помощи.

– Мужчины, – девушка закатила глаза. – Она не местная?

– Приехала недавно, – с готовностью вмешался в разговор Морозов. – Она будет вступать в наследство, когда придет нужный срок.

– Она сирота? – ужаснулась княжна и прижала ладони к груди.

– У нее мать есть… вроде, – зачем‑то брякнул Владимир Васильевич.

– Вроде, – строго повторила сестра и требовательно протянула руку в мою сторону. – Дай мне бумажник, братец. Мне нужно кое‑что прикупить, пока мы тут.

Спорить я не стал. Просто отдал ей портмоне.

– За мной следить не нужно. Я вскоре вернусь, – снисходительно сообщила сестра и направилась куда‑то в сторону лавок, стоящий вдоль дороги.

– Кто из вас пошел в отца? – спросил Морозов, когда нас не могли подслушать.

– Мне казалось, что никто, – усмехнулся я. – Но потом я стал сомневаться. А сейчас думаю, что и Марина взяла часть качеств нашего батюшки. С ней лучше не спорить.

– Я это уже понял. Но она у вас добрая. Узнала, что я обещал Мурзику чай и вы не поверите… – мужчина улыбнулся, – она нашла его в лавке, хотя торговец считал, что этого сорта у него отродясь не бывало. Он до того был удивлен, что даже не хотел брать за него денег.

– Но вы заплатили? – уточнил я на всякий случай.