Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 181

– Я смотрю, вы подготовились к утру, – пробормотал я ёжась.

Воевода не ответил. Только пересыпал семечки в другую ладонь и не глядя протянул их мне.

– Благодарю, – вздохнул я, – но боюсь, зубы у меня не столь выносливые.

– Это привычка, – усмехнулся он. – Как только холодно, то рука сама тянется к семечкам. Греют, между прочим, лучше некоторых напитков.

Я скосил взгляд на его воротник.

– А шарфик кто вязал? Неужели вы сами?

– Не надейтесь, – фыркнул Морозов. – Это мне бабка из Вишнёвки связала. Сказала: «Носите, Владимир Васильевич, а не то я на вас порчу наведу, чтоб горло ломило». Так что выбора у меня не было.

Я хмыкнул. Ветер снова попытался пробраться под куртку, и я сильнее запахнул её, отчаянно сожалея о своей наивности.

– Всё‑таки стоило послушаться Никифора, – буркнул я. – Он ведь явно знал, что к чему.

– Он знает, – кивнул воевода. – Так что его советы вы принимайте всерьез.

Семечка щёлкнула у него на зубах, и он вновь уставился в сторону горизонта, где всё ещё царил предрассветный сумрак. А я зябко поёжился и подумал, что если утро началось с шутки про порчу, то день, может оказаться не таким уж плохим.

Мы сидели за небольшой кочкой, устроив наблюдательный пункт. Позади текла река и несколько дружинников в куртках и высоких резиновых сапогах сидели на берегу вокруг небольшого костерка. От него несло чем‑то жареных и вкусным. И горячим.

– Вы же вроде владеете стихией ветра, – тихо заметил Владимир, когда я в очередной раз клацнул зубами.

– Д‑д‑да, – выдавил я, с трудом разжимая челюсти.

– Так что вам мешает создать вокруг себя кокон, чтобы стылый воздух под одежу не проникал? – уточнил он, не скрывая усмешки. Видно было, что воевода давно ждал шанса задать этот вопрос. А теперь, когда я подрагивал, словно берёзовый лист в октябре, момент настал.

Я вскинул на него немного растерянный взгляд.

– Мне никогда не приходило в голову, что так можно, – признался я, растирая между собой ладони.

Стихия, как всегда, отозвалась послушно. Я сосредоточился и призвал тонкую струйку ветра, чтобы она, по идее, вращалась вокруг меня, создавая защиту от холода. Всё по логике: движение – это трение, трение – это тепло. Только вот ветер своенравный. Стоило ему обвиться вокруг меня, как я тут же почувствовал, будто меня завернули в прохладный проточный душ. Куртка, казавшаяся относительно тёплой, моментально вымерзла.

Я стиснул зубы, увеличил скорость циркуляции в надежде, что теперь‑то уж точно согреет. И сразу ощутил, как остатки тепла испарились, будто их выдуло из‑под одежды. Ветер начал проникать даже туда, где, казалось, воздух не водился вообще. Нос заледенел, пальцы закоченели, уши зачесались от холода.

С тихим, но выразительным звуком я стряхнул стихию с пальцев, будто сгонял с них надоедливую мошкару. А потом медленно, с чувством, уставился на воеводу. Тот смотрел на меня спокойно, в глазах ленивый интерес, будто он наблюдал не за страданиями князя, а за котёнком, который впервые встретился с зеркалом.

– Вы знали, что так будет? – спросил я хрипло.

– Ну… – невинно протянул воевода, не пытаясь скрыть веселья в голосе, – если бы знал, не стал бы вам подсказывать. Мне ж тоже не хочется, чтобы вы здесь отморозили себе всё самое ценное.

Он сделал паузу и добавил:

– Теперь буду знать, что это не работает. Может, плед возьмёте? На котором я сижу. Накинете себе на плечи?

– У вас есть плед? – я оживился так, будто он предложил мне корону. – А вы сами не замёрзнете?

– У меня их два, – совершенно спокойно сообщил Морозов, будто речь шла не о самом ценном ресурсе в этот прохладный утренний час, а о запасной ложке.

– Что? – я едва не вскрикнул, но вовремя сдержался, чтобы не привлечь внимания дружинников поодаль. – И вы молчали?

– А вы не спрашивали, – резонно пожал плечами он и протянул мне плед, сложенный в аккуратный, почти выставочный квадрат. Тёплый, плотный, пахнущий сухими травами и каким‑то непередаваемым уютом.

Я взял его с благодарностью, но выразительно покачал головой.

– Ну, вы и тип, Владимир Васильевич.

– Спасибо, Николай Арсентьевич, – с невозмутимым видом отозвался воевода и даже кивнул. – Знаете, я достаточно легко могу создать под своей одеждой кокон из силы пламени. И не спалить при этом ткань.

Он произнес это так буднично, будто речь шла о способности спать с закрытыми глазами.

– Скажу я вам, – продолжил он, лениво вытряхивая горстку семечек в ладонь, – не с первого раза у меня это получилось. Бывало я сжигал на себе одежду. В один особенно запоминающийся момент пришлось, как живой факел, бежать через весь квартал до ближайшей лавки с одеждой. Занавески на входе сгорели, и владелец потом долго охал, оттирая сажу с окон.

Я представил эту сцену и невольно хмыкнул. А потом нахмурился.

– Вы не предложили мне плед, – сурово отметил я, не давая себя отвлечь его праздными разговорами.

– Так и есть, – без зазрения совести кивнул воевода и протянул мне раскрытую ладонь, на которой поблескивали маслом жареные подсолнечные семечки. – Может все же отведаете?

– Нет, – из вредности отказался я, хотя от лакомства веяло почти домашней теплотой.

– И не говорите потом, что я вам ничего не предлагаю, – проворчал Морозов, прищурившись так, что на лице его проступила откровенно лукавая усмешка. Вид у него был довольный, как у кота, который стащил пирожок и теперь притворяется, что просто мимо проходил.

Я вздохнул и закутался в плед поплотнее.

– И зачем мы сюда приперлись? – недовольно буркнул я, оглядывая округу. – Тем более в такую темень. Можно же было и днем всё рассмотреть. С комфортом. В тепле.

– Потому что именно утром, с первыми лучами, здесь видели тех самых танцующих девиц, – миролюбиво пояснил воевода и щелкнул очередной семечкой.

– Почти голых и босых, – скептически протянул я. – Ну и кто в здравом уме станет бегать по ледяной траве в чём мать родила?

– А кто вам сказал, что они в здравом уме? – флегматично уточнил Морозов. – Может, вовсе и не люди были. Или не до конца люди. Или только по пятницам.

– Не до конца люди – это вы сейчас про старший народ?

– А про кого ж еще, – философски подытожил он, почесав подбородок. – В Северске у многих найдётся нечто странное. У кого хвост прячется. У кого клыки вырастают. У кого характер…

– … невыносимый, – договорил я, многозначительно глядя на него.

– И это тоже, – с невозмутимым видом согласился воевода. – Я человек добрый, могу при случае кого‑то спасти или выдать подзатыльников.

– Или плед, – буркнул я. – Но только если заранее попросить.

– Чай горячий будете? Или мне остатки выливать? – словно между делом поинтересовался Владимир.

– А у вас есть чай? – спросил я с таким изумлением, что сам себе показался шокированным столичным юнцом.

– Ну, естественно, – пожал плечами Морозов. – Никифор же говорил, что собрал для нас с вами провизию. Чтобы мы в засаде не отощали. Сказал, дословно: «Нечисть – нечистью, а ранний завтрак по расписанию».

– И почему я об этом не знаю? – теперь я окончательно вышел из себя. – Меня, между прочим, можно было поставить в известность! Я, как‑никак, князь.

– Может, потому, что вы невнимательный? – предположил мужчина с лицом пророка, которому давно всё понятно. – Или, быть может, потому, что вы все надеялись на авось. А вот кто реалист, тот перед поездкой в рюкзак всё нужное положил.

С этими словами он без особой торжественности достал откуда‑то из‑за пазухи узкий термос, открутил крышку и налил в неё обжигающий паром напиток. Над кружкой заклубился аромат трав, сдобренный медом и чем‑то терпким, совсем чуть‑чуть отдающим лавандой.

Я решил, что разбираться со своими претензиями и ущемлённым княжеским достоинством буду позже. Взял у него посудину, поднёс к губам и осторожно отпил. Напиток оказался не просто горячим – он был безупречно заварен: ни капли горечи, только тепло, глубина аромата и успокаивающее послевкусие.