Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 127

Морозов пожал плечами, не спуская глаз с дороги:

– Проверить стоит. Иначе скоро нам принесут не только байки про танцы, но и списки пропавших. А потом и веников не хватит, чтобы всех успокоить.

Я кивнул. Дело, конечно, может и в женской фантазии… Но лучше проверить, кто действиетльности водит хороводы в тумане. Особенно если мужское население начнёт массово страдать от «русалочьего досуга».

Морозов вздохнул, не глядя на меня, тихо вздохнул:

– А еще пошли разговоры.

Я повернул к нему голову. Он не спешил продолжать – будто выбирал, с чего начать. Наконец, чуть усмехнувшись, выдал:

– Говорят, князь налоги новые вводит. На варенье, на сбор грибов… и, чтоб два раза не вставать, на колодезную воду.

Я замер, повернувшись к нему всем корпусом.

– Это ещё что за нелепость?

Морозов хмыкнул.

– А вы думали, что фантазия у народа иссякла? Нет. Жива и буйствует. Особенно когда кто‑то её подогревает.

– И откуда ж это пошло? – спросил я, уже чувствуя, чьё ухо торчит из кустов.

Воевода, как ни странно, даже не стал юлить:

– От Осипова. Почерк его. Он у нас любит работать не в лоб, а через слухи. Принялся раскачивать общественность. Будто бы вы решили за счёт простого народа поднять княжество. Сначала посеет тревогу, потом тихонько подольёт масла в огонь. А там и до возмущения недалеко.

Я нахмурился.

– Много ли людей в это верят?

Морозов усмехнулся, но лицо у него было мрачным.

– Пока немного. Но когда начнётся строительство в порту – вот тогда и начнут. Потому что людям не объясняли, откуда деньги. А как только видят стройку, то сразу думают: «За чей счет банкет?». И если рядом кто‑то шепнёт нужные слова, то поверят в любые россказни. Хоть про налог на воздух.

Я молча смотрел вперёд, чувствуя, как в груди поднимается не злость даже, а обида. Я же стараюсь, делаю для людей. А выходит, что всё можно обернуть против тебя, стоит кому‑то захотеть.

Морозов заметил, как я помрачнел, и, чуть сбавив тон, сказал уже мягче:

– Вы не хмурьтесь. Надо действовать. Пригласите к себе репортёра. Не старого какого‑то, а живого, местного. Молодого, из тех, кто, также как вы, поглядывает в телефон и не имеет предвзятости к столичным. Пусть задаст вопросы. А вы спокойно расскажите – откуда деньги, кто даёт, что за договор с купцами.

Он перевёл на меня взгляд, чуть прищурился:

– Прессу надо взять себе на вооружение, Николай Арсентьевич. Иначе она сама возьмёт вас да и разберёт на части.

Я молчал. Но слова его запали. В них не было назидания, только забота.

Дорога к поместью показалась долгой. Остаток пути я молчал, глядя, как за окнами авто мелькали деревья, тёмные кроны которых шевелились от ветра, и казалось, будто лес шепчется сам с собой. Звёзды проступали всё ярче. На Северск быстро опускалась ночь, и к поместью мы подъехали уже в темноте. Каменные стены величественно возвышались в полумраке над садом, и фонари у ворот отражались в листьях деревьев, словно светлячки. В окнах первого этажа горел мягкий, приветливый свет. Будто сам дом звал внутрь, точно маяк, обещая укрытие.

Машина въехала на территорию, остановилась у крыльца. Я вышел из салона, глубоко вдохнув запах влажной земли и ночных цветов. В полумраке стрекотали кузнечики, где‑то в траве шуршало что‑то маленькое и живое, над клумбами парили ночные бабочки. Всё вокруг дышало спокойствием и тишиной.

Морозов догнал меня у ступенек и, будто невзначай, сунул мне в руки веник – тот самый, что мы прикупили заранее.

– Сегодня будет к месту, – заметил он с хитрой усмешкой, будто знал больше, чем собирался сказать.

Я взглянул на веник, потом на него.

– Думаете, Никифор опять будет ворчать?

Морозов покачал головой, понизил голос и ответил почти заговорщически:

– Напротив. Погода хорошая. В доме – спокойно. Все при деле, никто не бунтует. А это как раз и есть лучший момент.

Он сделал паузу, глядя в сторону дома, где в окне мерцал приглушённый свет.

– Дарить гостевушки лучше когда домовой не бурчит и не хлопает дверями, – продолжил он. – А когда доволен. Тогда и подарок с душой примется, и пользы от него будет больше.

Я кивнул, прижимая веник к себе осторожно, почти с уважением. Он пах свежим сеном, сухими травами и каким‑то летним затишьем. Тёплым, как хлеб из печи.

– Ну что ж, – сказал я тихо. – Попробуем задобрить старого хранителя.

Я поднялся по ступеням крыльца, открыл дверь и вошёл в дом. Привычный запах сухих трав, дерева и старого камина окутал меня, словно кто‑то накинул на плечи тёплый плед. В гостиной горел свет, и у камина за столом уже сидели Вера и Никифор.

Секретарь расположилась в кресле и склонилась над папкой бумаг. Она сосредоточенно что‑то помечала на полях ежедневника. На лице отражалась усталость: щёки побледнели, в уголках рта притаилось напряжение, но глаза были внимательными. Брови сведены у переносицы, губы плотно сжаты, рука уверенно двигалась, оставляя на бумаге строчку за строчкой.

Напротив, на низкой табуретке, как почтенный надзиратель, восседал Никифор. Он скрестил руки на груди, будто вот‑вот собирался сказать: пятёрка – только если без помарок. В его глазах читалась и строгость, и гордость. Но когда взгляд его упал на лежащий у края стола телефон Веры Романовны, выражение лица домового моментально потяжелело.

Мурзик, что дремал на подоконнике, словно по команде поднял голову. Он заметил, куда смотрит Никифор, вытянулся, соскочил на пол и с поразительной деликатностью прыгнул на стол. Приземлился мягко, как пушистый заговорщик, и сразу метнул заинтересованный взгляд на блестящий прямоугольник.

Вера, не отрываясь от бумаг, протянула руку, забрала телефон и буднично сунула его в карман. Без возмущения, без удивления. Видимо, уже привыкла, что в доме у неё есть конкурент за внимание к технике.

Я же, стоя у входа, успел заметить взгляд белки – хитрый, прищуренный, с явным обещанием: «это ещё не конец». Сдаваться питомец даже не собирался.

Мурзик, устроился на краю стола с видом профессионала занятого важными делами, вроде защиты дома от мобильных телефонов. И вдруг насторожился. Его уши дёрнулись, словно кто‑то невидимый произнёс заветные слова: «пришел человек». Он резко повернул голову и посмотрел в мою сторону.

В следующую секунду белка соскочила на пол, пронеслась по ковру и, как пушистая молния, оказалась у моих ног. Задрала мордочку, уставилась в глаза – внимательно, почти строго. Потом обежала кругом, встала на задние лапки и с явным ожиданием потянулась ко мне крошечными лапками, будто прося: «А ну, разворачивайся, князь, показывай, что там у тебя в карманах?»

Я покачал головой.

– Сегодня без подарков, Мурзик. Увы.

Питомец замер. Секунда… вторая… И вот в его чёрных бусинках‑глазах отразилось всё: и разочарование, и боль предательства, и сомнение в моей адекватности. Мурзик опустился на все лапы, повернулся ко мне спиной. Затем демонстративно, с дрожащими крыльями, с достоинством обиженного аристократа, удалился к подоконнику.

Запрыгнул, улёгся и, не оборачиваясь, вытянул хвост ровно в мою сторону – как маленькое пушистое «фи».

Я вздохнул, прошёл вглубь комнаты и, бросив взгляд на Никифора, тихо заметил:

– Кажется, моя репутация в этом доме только что пострадала.

Домовой хмыкнул, не поднимая глаз:

– Бельчонок у нас с характером. Но вы не гневайтесь, княже. Он сегодня не досчитался одной из своих заначек. Никак мыши добрались до подпола и украли у Мурзика запас сухариков. Но мы скоро будем ужинать. И после трапезы он подобреет. Уж вы мне поверьте.

Я подошёл ближе, остановился перед домовым и, немного смущаясь, протянул подарок.

– Это вам, Никифор. Мы выбрали вместе с Морозовым.

Старик встрепенулся, подался вперёд, бережно взял веник обеими руками, как редкую книгу. Повертел, поднёс к лицу, вдохнул. Лицо его при этом начало расплываться в такой довольной улыбке, что, казалось, ещё чуть‑чуть – и он сам начнёт стрекотать, как его пушистый приятель.