Пустой II - 5 часть (СИ), стр. 17
Одиннадцать отметок только на этой части карты. Зачем они притащили ящики, и для чего им требуется столько подготовленных мест? Одной группе вряд ли понадобилась бы такая сложная и продуманная схема действий. Выходило, что сектантов здесь должно быть больше тех четверых, которых я видел вчера и этих троих, и прибыли они сюда не вчера. Посмотрел на сектанта ещё раз. Почему у них только кусок карты? Может у каждой группы есть своя часть территории в руинах, где они охотятся на учеников? Возможно…
Поднялся с колен и оглядел улицу с проломами, крошку по песку и то, что осталось от двоих. Уходил я оттуда быстро и по земле, не касаясь стен. Дважды останавливался и клал ладонь на кладку, слушая камень, и оба раза ничего не находил.
Прошёл тысячу двести шагов, свернул трижды, забрался вверх по уклону и вышел туда, где улицы расширились, а дома осели до одного уровня. Тут было светло и просторно, и после узких проходов я дышал полной грудью. Сел за обломком стены и взялся за проверку по новому правилу. Открыть сектантскую метку на один счёт, тут же закрыть и сместиться. Так быстро они не должны меня почувствовать, для них все ученики пульсируют постоянно.
Сосредоточился, нужно успеть за такой короткий промежуток времени. Отпустил глиф. Досчитать я не успел: метка сама вылетела вверх, дорвавшись, и я придавил её обратно, и на всё ушло меньше вдоха. Очень непросто, так ещё и энергии на такой способ тратится очень много. Но мне хватило. Пусто в трёх сторонах и одна точка слева и впереди, шагов сто, может, чуть больше.
Сидел за камнем, держал глиф прижатым, и внутри колотилось. Одна. Ночью на перекрёстке их было четверо, утром за мной шли трое. Обычно они ходят группами. Значит, впереди скорее помеченный ученик. Или тот самый сектант седьмой ступени, который бросил двоих и ушёл с перекрёстка.
Придавил радость, которая полезла раньше времени. Проверять буду глазами. Обходил широко, по дуге, чтобы выйти не спереди, а сбоку. Через полторы сотни шагов нашёл след. Отпечаток был глубокий. Не просто чёткий, а продавленный, с тяжёлой пяткой, и носок разворачивало наружу. Тот, кто его оставил, вбивал ногу в песок, будто под ним не руины.
Присел и провёл пальцами. Встал и надавил ногой на песок и сравнил. Твёрдая школьная подошва с рантом. Двинулся по цепочке дальше.
Кто-то очень плохо двигался и даже не прятался. Дважды топтался на месте. Один раз, судя по отпечатку ладони и коленей, падал. В одном месте на песке нашлось тёмное. Присел и потрогал. Кровь. Дальше след повело вбок, и он привалился к стене плечом, потому что на кладке остался смазанный след с налипшим песком.
Вдруг это кто-то из ребят? Уже шагнул дальше, как сдержался, мало ли кто ходит по этим руинам в школьной обуви? У всех Стеблей такая. Прошёл ещё двести шагов и нашёл то, что решило вопрос. Борозда от древка. Полоса по песку шагов на пять, там, где человек волок копьё, потому что нести на весу уже не мог. Рядом отпечаток из тех, что оставляет держащий копьё в левой руке.
Из двух групп сектантов, что мне попались… ни у кого не было копья. Сел на корточки и позволил себе улыбнуться. Пока всё указывало на сына дружины.
След привёл к развалинам дома, у которого уцелел угол и часть стены. За углом всё было вытоптано. Не аккуратно, а грубо: человек ходил тут кругами, садился, поднимался, снова ходил.
Остановился шагах в тридцати, за грудой камня, и оглядел место как следует. Убежище выбрано скверно. Один вход, сверху нависает край перекрытия. Тот, кто там сидит, не видит ничего, что подходит с двух сторон.
Открыл рот, чтобы окликнуть и закрыл, пригнулся и двинулся ближе, обходя открытое место, и в этот момент из-за угла ударил голос.
— Стой где стоишь!
Голос был сорванный, хриплый и злой, и я узнал бы его из тысячи, потому что этот голос орал мне в ухо каждый день несколько месяцев.
— Тавр? — ответил я и почувствовал, как с плеч что-то упало.
Тишина.
— Нас тут много! — заорал он. — Слышишь⁈ Много! Пятеро! Нет, семеро и двое с луками!
Прикрыл глаза и выдохнул. Врёт он всегда одинаково: слишком подробно.
— Тавр. Это Рейланд.
— Заткнись!
Что-то грохнуло за углом, будто он опрокинул камень.
— Заткнись! — Голос сорвался совсем. — Не смей! Не смей его голосом!
Вот теперь я понял, и от этого понимания внутри у меня похолодело.
— Тавр, послушай…
— Он уже так делал! — заорал он. — Ночью! Варисом звал! А потом… а потом…
Голос захлебнулся.
— Я не пойду! Слышишь⁈ Не пойду больше!
Шагнул вперёд, из-за груды, во весь рост, и поднял руки, чтобы он увидел, что копьё я держу опущенным.
— Гляди на меня, — сказал я громко и ровно. — Тавр. Я стою на открытом.
Из-за угла показалось лицо. Разглядел я его за одну пульсацию, и лучше бы не разглядывал. Губы у него потрескались и запеклись, и по нижней шла чёрная корка. Глаза ввалились так, что скулы торчали. Правую руку он держал прижатой к животу, и предплечье под рукавом было толще, чем должно быть.
— Ты не он, — замотал головой Тавр.
— Я — это я.
— Не он! — Голос у него сорвался в визг. — Рейланд бы… Рейланд бы не пришёл! Потому что… потому что… мёртв.
Левая рука у него дёрнулась к поясу.
— Тавр!
— Не подходи!
Нож вышел из ножен, и рука ушла в замах. Клинок летел в меня.
Глава 5
Вот только вышел он криво. Я сместился на полшага, и нож прошёл мимо плеча, стукнул о кладку за спиной и утонул в песке. Моё копьё осталось опущенным. Поднимать его я не собирался, потому что стоило показать Тавру острое, и он полез бы на меня в ту же пульсацию.
— Промазал, — сказал я спокойно.
— Уйди!
Голос у него сорвался на последней букве и ушёл в хрип. Он держался за угол стены левой ладонью, и пальцы у него на кладке подрагивали. Правую руку прижимал к животу, локтем внутрь.
— Тавр, послушай.
— Не слушаю!
Отступил на шаг, чтобы между нами прибавилось расстояния, и опустился на корточки. С человеком, который сидит, труднее драться. Надеюсь, что он перестанет видеть во мне угрозу, даже если голова всё ещё продолжает орать.
Он это заметил и сбился.
— Чего сел?
— Разговариваю.
— Он тоже разговаривал!
Кладка у него под ладонью хрустнула, посыпалась крошка.
— Всю ночь звал. Варисом. Потом тобой.
Хотелось назвать его набитым дураком, но я сдержался. Спорить с человеком, который уже решил, что перед ним тварь… бесполезно. Любое моё слово он повернёт в пользу собственного страха. Значит, нужны не слова, а проверка.
— Хорошо, — согласился я. — Разберём это. Положи ладонь на камень.
— Что?
— Ладонь на стену, как я учил.
Он не двинулся, только глаза сузились.
— Зачем?
— Затем, что когда она рядом, звук пропадает. Весь. Ветер, осыпь, собственное дыхание. Ты это слышал?
Тавр моргнул.
— И ещё, кое-что. Она давит источником, когда заходит. Твой Росток сожмётся сам, ты его не удержишь. Слушай.
Он всё-таки положил ладонь. Постоял, прижимаясь щекой к кладке, и по его лицу прошло что-то.
Наверху ровно тянуло ветром. Где-то за домами сыпалась струйка песка. В соседнем квартале коротко крикнула птица, обычная, мелкая, из тех, что живут в проломах.
Мир звучал.
— Тавр… — выдохнул я. — Зверь копирует голос, но не облик.
— Чушь! — выставил он копьё вперёд.
Не вышло. Жаль. Значит, одной проверки оказалось мало. Придётся ломать не сам страх, а то, на чём он держится.
— Она бы уже напала, — положил я. — А я тут сижу на открытом с той пульсации, как тебя нашёл. Если бы я был ей, то, наверное, бы не говорил так много и так связанно. Она же только тебя звала.
Тавр не убрал ладонь и не ответил.
— Ты думаешь, она берёт голоса тех, кого забрала. Так тебе сказали? — решил я кое-что проверить.
— Так и есть! — Он оттолкнулся от стены. — Варис звал! А потом… потом ты. И если она тобой говорит, значит…