Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 47
Обратно шли молча. У лестницы Гуреев свернул к раковине в нише и стал мыть руки — от кончиков пальцев вверх, обходя каждый ноготь, потом запястья, — в том порядке, который здесь считают блажью, а мне снится по ночам. Полотенце висело сырое, общее. Он вытерся и поглядел на него с досадой человека, который знает, что так неправильно и что менять некому.
В кабинете он остался стоять у окна, спиной к свету.
— Слушайте условия. Аппарата у меня нет, я вам это объяснил. По накладной к вам поедет лом чёрного и цветного металла, отпущенный подведомственному учреждению на хозяйственные надобности. Что вы из этого лома соберёте у себя за печкой, меня не касается. И разговора этого на планёрке не было.
Смешно, а обрадовался я не сразу: сперва полез искать подвох. Не бывает же, чтобы вот так взяли да и отдали...
Подвох был. Он начался со второго слова.
— Вывоз ваш. Бак трансформатора — под триста килограммов, колонна немногим легче, и всё это надо снять с поддонов, вынести в одну дверь и довезти по зимнику, ничего не уронив. Машину не дам: у меня две, и обе в разгоне.
— Найду подводу.
— Найдёте трактор с санями, подвода колонну не потянет. Дальше. Ток ваш: ввод, линия, всё, что скажет сельэлектро. И трансформатор ваш — тот, что в кладовой, идёт от аппарата, а для сети нужен другой.
Какой ещё другой? Масляный бак под брезентом — он же и есть трансформатор, куда аппарату второй?
— По лицу вижу, что не понимаете, — сказал он почти доброжелательно. — Вот этого я в вас и опасаюсь: беретесь за дело раньше, чем узнаете, из чего оно состоит. В формуляре написано, какая сеть аппарату нужна. Прочтёте — поймёте. И на этом месте ко мне не приходите: подстанций у меня нет.
— Понял.
— Третье: помещение. Стены с защитой, дверь, тёмная комната под проявку. Четвёртое, и оно главное: пустить его в работу разрешу вам не я. Разрешение даёт санэпидстанция, а перед ней ещё областной рентгенолог, и он приедет смотреть сам. Доза-то идёт не только больному, но и вам.
Об этом я не думал ни разу, отчего мне и стало нехорошо. Сколько же там ещё дверей, о которых я не подозреваю? Каждый раз одно и то же: вижу больного, вижу решение — и не вижу трёх инстанций между ними...
— И последнее. Техник у меня один на район и ездит по плану. Он приедет, когда всё уже будет стоять под током. Скажет, что трубка мертва, — значит, возили железо зря, и утешать я вас не стану.
Я слушал его стоя. С каждым пунктом делалось всё веселее — той нехорошей весёлостью, с какой смотришь на длинную грязную рану, понимая, что шить её тебе до утра. А кто мне его повезёт? Дед Гриша на кобыле?..
— Согласен.
— Вы даже не подумали.
— Я думал всю дорогу сюда. Другого аппарата у меня не будет ни в семьдесят пятом, ни в семьдесят шестом, вы мне это сами объяснили в первые четыре минуты.
Он помолчал, глядя на жестянку из-под монпансье с окурками, хотя при мне ни разу не закурил.
— Если больницу вашу всё-таки свернут, я приеду и заберу его обратно, — сказал он наконец. — Слышать это вам лучше от меня сейчас, чем потом вычитывать в бумаге.
— Не свернут.
— Дай-то бог. — Слово в его устах прозвучало так буднично, что я даже не удивился. — А по совести мне проще, чтобы он у вас работал, чем кормил мышей за котельной. Я его сам когда-то и заказывал, в пятьдесят восьмом, для второй хирургии.
Такого взгляда назад я от него не ждал. И почему-то именно тут мне сделалось его жалко: человек раз в месяц ворует у себя же три часа, чтобы остаться собой.
Формуляр отыскался у завхоза в папке с завязками, засаленной по углам до черноты.
— Читайте в автобусе, — сказал Гуреев. — Там всё написано, и написано давно.
В автобусе я и читал. Стекло затянуло, так что пришлось протереть варежкой пятачок и держать папку к нему, ловя серый свет. Чернила выцвели до рыжины, а чья-то рука в пятьдесят восьмом вписала туда дату получения.
Я нашёл нужную таблицу ближе к концу.
Аппарату полагалась отдельная линия помимо общей, с сопротивлением, которое называлось «не более» и дальше цифрой. Про напряжение было сказано коротко: колебания сверх десяти процентов недопустимы. Тут я и вспомнил наши вечерние лампы, красные, как угли... Сколько же больница берёт от колхозной подстанции? И мерил ли это хоть кто-нибудь за все годы?
Значит, железо — половина дела... Даже треть. Нужен свой трансформатор на столбе у больничного забора, провод от него и человек, который скажет, какой именно: сам я этого не знаю, а врать себе смысла нет.
А трансформаторы в райздраве не выдают. Они числятся за сельэлектро и достаются через хозяйство, где найдётся своя бригада со столбами.
Автобус качнуло, папка съехала с колен, и я поймал её обеими руками, как ловят падающий инструмент. За стеклом темнело, а впереди тянулись огни фермы — те самые, из-за которых у нас краснеют лампы.
К Лапину, стало быть. Завтра же, пока держит зимник.
И весь остаток дороги я примерял, с чего начинать разговор с человеком, который на любую просьбу отвечает вопросом.
Глава 21. Кладовая
— Трансформатор, — повторил Лапин и оглядел меня с головы до ног, будто я попросил вертолёт. — А трактор тебе не нужен? С трактористом?
Я подкараулил его в правлении к восьми, пока он не разъехался по фермам. Натоплено было до одури, окна забрало наледью до половины, а под картой полей стоял несгораемый шкаф, служивший заодно подставкой для чайника. Лицо у председателя держало ровный кирпичный цвет. В приёмном покое я считаю такой здоровым ровно до того утра, когда человека привозят. Воротник он расстегнул, едва сел, и затылок потёр ладонью, уже второй раз при мне. Давно у него так? И мерил ему кто-нибудь давление хоть однажды?..
— Трактор пока не нужен, — сказал я. — Мне нужен столб у больничного забора и железо на нём.
— А мне это зачем?
Полгода назад я бы тут и завяз: начал бы про снимки, про то, что человека с плохой грудью незачем возить за сорок километров. Говорить такое я умею долго и складно. А толку? У него отёл, наряды, план по молоку — куда мне сюда со своими рёбрами...
— У вас за зиму сгорело два мотора, — сказал я вместо этого.
— Три. Третий на водокачке, перед Новым годом. — Карандаш в его пальцах остановился. — Ты откуда взял?
— Вашего электрика вчера поймал у мастерской. Он говорит: линия к вечеру садится ниже некуда, а мотор на низком напряжении греется и горит. Сам я в этом не смыслю, Семён Игнатьевич, передаю его слова.
— А мне он чего не сказал?
— Говорил, надо думать. Вы его слушали как своего электрика.
Лапин выразился коротко и веско — сперва про электрика, потом про сельэлектро вообще, — после чего вытащил из стола папку с растрёпанными завязками. Заявка на усиление, поданная в позапрошлом году: полторы страницы круглым счетоводским почерком, ни единой цифры до самого низа, зато в конце «в противном случае вынуждены будем поставить вопрос».
Дверь человеку забрали и заложили кирпичом... Ровно так я и сам сочинял в сентябре, за что и получил жалобу на свою голову. Так в очереди ли дело? Бумага и есть очередь: как написал, так тебя и поставили...
Уходя, я всё-таки заставил его дать руку, потому что другого случая ждать пришлось бы до весны. Стукнуло высоко, а нижнее вышло того хуже.
— В четверг натощак ко мне. Затылок ведь тяжелеет к вечеру?
— У всех тяжелеет, кто с четырёх на ногах, — сказал Лапин, опуская рукав.
Партком помещался в том же коридоре, за третьей дверью, где топили по-прежнему через день.
Тесля выслушал меня, не перебивая, потом сходил в бухгалтерию за чернилами, раз уж своя у него высохла до дна.
— Пишите, — сказал он, подвигая тетрадь.
— Я уже.
Черновик лежал у меня в кармане со вчерашнего вечера, сложенный вчетверо: я сочинял его после приёма, при керосинке, вычёркивая по три строки на каждую написанную. Тесля развернул листок, разгладил его ребром ладони и стал читать, покашливая в кулак. Раза два возвращался к началу. Плохо? Или, наоборот, слишком гладко?..