Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 2
— Ты, что ль, доктор новый?
— Врач. — Голос вышел чужой, высокий, и я его немедленно сбавил. — Далеко ещё?
— Двенадцать до села. А до района — все сорок, если грейдер не размыло.. А не размыло, дождя не было с Ильина дня. — Он подтянул штаны, оперся о крыло. — Гриша я. Осокин. Тебя от станции велено доставить, вот и доставляю.
Спрашивать полагалось не то, чего мне хотелось. А чего мне хотелось? Узнать, какой нынче год. Только как задают такой вопрос чужому человеку на пыльной дороге? И что он на это ответит, кроме одного: парень-то, кажется, головой ударился...
— Больница большая?
— Больница-то? — Гриша подумал. — Дом хороший, кирпичный снизу. Народу мало. Фельдшер есть, старый совсем. Акушерка есть, эта всех нас переживёт и закопает. Сестрички. А врача с весны нету, потому как уехал. До него тоже был, тоже уехал.
— Деревень сколько?
— Четыре на тебе. И лесопункт в Гари, там что ни неделя, то кого-нибудь придавит.
— Село большое?
— Тысячи полторы. Школа, сельпо, клуб, правление колхозное. А больница твоя ещё с земских времён стоит, при царе её ставили, — Гриша похлопал по крылу так, будто похвала причиталась ему самому. — Стоит ведь до сих пор, ничего ей не делается.
— Машина при больнице?
Гриша крепко выразился в сторону лесопункта и добавил уже спокойнее:
— Лошадь есть. Я при ней и состою.
— Зимой дорога какая?
— Зимой-то? Зимой лучше, чем весной. — Гриша поставил флягу на подножку. — Весной её развозит начисто, апрель весь и половина мая. Скит вообще отрезает, туда ни конному, ни пешему. А привезут кого — привезут к тебе, потому как больше некуда.
— Жить где буду?
— В больнице и будешь. Кабинет там докторский, диван в нём, печка своя. Прежний так и жил, пока не уехал.
Сказал он это без всякого нажима, будто про погоду. Уезжали отсюда, стало быть, все, и это тут в порядке вещей... А кто бы, интересно, остался?
— Много народу на участке?
— Тысячи три с лишком на четыре деревни. — Гриша сплюнул под колесо. — Ты, доктор, главное, к председателю в ноги не падай сразу. Он сам приедет смотреть. Они все приезжают смотреть.
Он захлопнул капот, полил на радиатор из фляги, влез в кабину. Мотор взялся не сразу.
Дальше поехали медленнее. Я сидел, положив ладони на колени, и смотрел через борт, как уходит назад стерня.
Поле было сжато недавно, соломенные ряды лежали ровно, над ними стояла та самая августовская дрожь воздуха, которую в городе не увидишь. Речка блеснула в ольхе и пропала. Коршун висел над логом неподвижно, а потом всё же шевельнулся. Дорога поднималась, опускалась, пыль шла за нами длинным рыжим хвостом, оседая на лопухах у обочины.
Умер я, стало быть, на кушетке в приёмном покое, дописывая бумаги, и приличнее места, если разобраться, мне было не выбрать при всём желании.
А теперь меня везли работать.
Спорить тут было не с кем и не о чем, значит, следовало прикинуть, с чем я приеду. Резать я умел. Тянуть тяжёлого умел, объяснять бабушкам про их грыжи умел тем более. Руки вот подвели: они знали, как надо, а делать пока не умели. Ставить их придётся заново, по живому.
А чего я не умел? Детей я лечил ровно настолько, насколько их привозят ночью в приёмный покой, то есть плохо. Роды принимал редко, и все не там, где положено. Всякий раз рядом стоял человек, понимавший в этом деле больше меня. Про хронику и говорить нечего: дежурант видит человека один вечер, а тут его придётся видеть всю жизнь.
Ну и ладно. Про остальное я решил думать по мере поступления — так, как думал всю жизнь.
Полуторка пошла под уклон и сбавила ход.
— Вон она, — сказал Гриша в окошко кабины. — Приехали, доктор.
Полуторка сползла с бугра и стала у ворот, мотор поработал вхолостую и заглох.
Ворота стояли открытые, одна створка висела на нижней петле и в землю уже врылась, так что закрыть её не пробовали, похоже, давно. На столбе висела табличка, крашенная синим: Волчебродская участковая больница.
Значит, вот куда. Сколько тут коек? Кто оперирует, если привезут с лесопункта? Есть ли вообще чем оперировать?..
Я слезал через борт и приземлился хуже, чем рассчитывал: ноги оказались длиннее, чем помнило меня самого, колени спружинили не там, где надо, чемодан перевесил. Устоял всё-таки. Пыль из-под сапог поднялась и села обратно, потому что ветра не было вовсе.
Полуторка отъехала, оставив меня в тишине, в какой я не стоял, наверное, никогда.
Солнце садилось за дальний лес, красное и большое. В этом свете дом за оградой выглядел тёплым. Низ кирпичный, старой кладки, верх бревенчатый, потемневший до черноты. Крыльцо под навесом, окна по фасаду в ряд, наличники резные и облупленные. Дом я оглядел так, как осматриваю больного, — и он мне не понравился: водосточная труба отошла от стены и лила все дожди под угол, отчего кирпич снизу цвёл зелёным. Правая сторона крыльца просела.
Крыша, впрочем, была свежая, из нового шифера. Значит, кто-то тут ещё воевал за этот дом, пока не уехал.
Во дворе стояла телега.
Лошадь в ней была мокрая по шею, бока ходили часто, и на губах у неё висела пена — гнали не жалея. Пила ли роженица хоть раз за дорогу? Кто ей даст напиться, если муж не догадался? У телеги топтался мужик в пиджаке поверх майки, здоровый, красный. Рук своих он девать не умел: положит на грядку, потом возьмётся за вожжи, потом сунет в карман. На меня он глянул и отвернулся.
Из дома долетел крик.
Женский, длинный, на одной ноте. Оборвался он разом, будто его втянули обратно. Ни испуг, ни резь в животе такого крика не дают. Так кричат на потуге.
Дверь стукнула, на крыльцо выскочила девчонка в халате не по росту, с белым узелком косынки на затылке. Закричала она во двор, ни к кому:
— Воды горячей! И лампу несите, света опять нету!
Мужик дёрнулся к ней, от неё ко мне, потом снова к телеге.
Я поставил чемодан на землю и тут же поднял обратно, потому что ставить его тут было решительно некуда.
— Твоя? — спросил я мужика.
— Моя. Марья. — Он сглотнул. — Мы это... мы из Полежаевки.
— Которые роды?
— Вторые.
— Когда воды отошли?
Мужик уставился на меня. Стало ясно, что слова эти для него пустые. Понимал он другое.
— С обеда мучается, — сказал он. — С обеда, доктор. Мы бы раньше, да за лошадью бегали.
— Кровь была?
— Не видал я крови. Не было вроде.
— Фельдшера звали?
— Бегали к нему. Дома нету его. — Мужик вытер лицо всей пятернёй, сверху вниз. — Вы правда доктор, да? Нам сказали, тут врача с весны нету, я и повёз сюда наобум, потому как в район дальше...
— Правда.
Слово это далось мне тяжелее, чем всё остальное за день.
Девять километров по грейдеру на телеге, если ехать шагом. И с обеда.
Ступеньки прогибались под ногой, а правая, просевшая, ушла вниз с сухим стуком. Девчонка в халате стояла в дверях и не двигалась, пока я не поднялся вплотную.
— Врач я, — сказал я ей. — Приехал сегодня.
Она открыла рот и отступила в сторону боком, не сводя с меня глаз. Лет ей было восемнадцать, много девятнадцать. Что она успела повидать в свои годы? Судя по тому, как у неё дрожал подбородок, ничего похожего на нынешний вечер она не видела.
В сенях было темно, в коридоре ещё темнее. Пахло карболкой и мокрым деревом. За это полагалась бы хорошая отметка кому-то из них: пол тут мыли, и мыли сегодня. Крашеная половица, скамья вдоль стены, шкаф с облезшей белой краской. Свет из окна лежал на полу красной полосой и до дальних дверей не доставал.
Крик поднялся снова, ближе. На этот раз я разобрал, чем он кончается: работой, на выдохе, сквозь стиснутые зубы. Паники в этом крике не было. Она тужилась, и тужилась не первый час.
Почему её держат здесь, а не везут в район? До района полдня по грейдеру, машины при больнице нет, лошадь во дворе стоит загнанная — вот и весь ответ, за ним не пришлось далеко ходить...
Дверь в конце коридора, откуда и шёл этот крик, стояла приоткрытой.