Будешь моей, новенькая! (СИ), стр. 7

— Вежливые? — удивляюсь я.

— Ага, кто из них твой, кстати?

— Никто, — отрезаю резко.

— Да ладно, кончай играть тут мне. Кто? — улыбается она озорно. — Все трое красавчики.

— Как думаешь, он случайно зашел к нам? — рассуждаю вслух.

Маринка наклоняется ещё ближе, голос понижает почти до шёпота:

— Кир, ну ты серьёзно? Парень из элитной школы приезжает в нашу богом забытую забегаловку, про которую ни в одной соцсети не пишут, покупает самый дорогой десерт, который вон, — она кивает на их стол, — не ест даже. Оставляет на чай косарь, и ты думаешь, что он здесь залетом? Реально?

— Что… прости? — округляю я глаза. — Он оставил тысячу рублей на чай?

— Прикинь, — светится Маринка. — Он оплатил картой, а потом вытащил бумажник и положил косарь в стакан. У меня аж челюсть чуть не упала. Я таких чаевых отродясь не видела. И знаешь что, — переходит на шепот Марина. — Я краем глаза заглянула в его кошелек, там столько пятитысячных… Мечта!

— Он что, издевается? — бормочу я, разозлившись. В этой школе за один день мне не раз ткнули, что я не из их круга. Смотрели высокомерно. И теперь вот — Рома Безруков решил стать богатым клиентом, которого мы ждали два года?!

— Ты чего, Кир?

— Марин, это целая тысяча! Это не чаевые, это… это демонстрация. Ну точно! Типа «смотри, какой я щедрый». Будто я должна теперь на коленях ползать от такой милости.

Маринка прикусывает губу, но глаза у неё смеются.

— Ну… может, и демонстрация. А может, просто привык так жить. У них там, наверное, тысяча — это как нам сто рублей на проезд.

— Вот именно! — я почти шиплю, понижая голос, потому что в зале ещё сидят люди. — У них тысяча — на проезд. А у меня тысяча — это неделя еды на двоих с отцом. И он просто кладёт её под чашку, как будто мы должны обрадоваться и понять, какой он крутой. Как будто я — нищенка, которую можно купить за бумажку.

Маринка вздыхает, но уже серьёзнее.

— Кир, успокойся. Выдохни. Он не сказал ни слова. Не подошёл к тебе. Не подмигнул. Не доставил проблем. Просто оставил и ушёл. Может, это и правда просто его манера поведения в кафешках. Что ты сразу в крайности-то? Иди вон в подсобку, — толкает меня в плечо. — Клей наклейки на стаканы. Я уверена, для него этот вечер ничего не значит, а ты целую трагедию сделала. То же мне, Шерлок Холмс. Давай, дуй отсюда.

И я, покорно кивнув, решаю, в самом деле, попробовать еще разок отсидеться в подсобке.

Глава 6

В подсобке я сижу почти час, моля всех богов, которые имеются, чтобы Рома ушел. И в самом деле, когда я выхожу в зал — его столик пустой. Вернее, там нетронутый десерт и полные кружки с кофе. Они ничего не выпили. Побрезговали, что ли? Зачем тогда вообще приходили? Теперь мне еще больше кажется, что из-за меня.

— Волкова, — кричит дядя Саша. — Мусор вынеси.

Я киваю, хватаю черный пакет и со спокойной душой выхожу на улицу. А там… там меня ждет полная катастрофа в лице Безрукова, который стоит напротив красной спортивной машины. Он один, друзья, вероятно, уже в салоне. Звонит кому-то. Хмурится. А потом замечает меня. Наши взгляды пересекаются мимолетно, но даже от такой скорости по спине успевает пробежаться холодок.

В полной растерянности, а Рома слишком пристально смотрит, я нелепо киваю ему в знак приветствия и тут же шмыгаю обратно в кофейню. Сердце гудит, пульс частит, дыхание рваное. К такому привыкнуть сложно.

Еще и дядя Саша бросает на меня недовольный взгляд, мол, чего застыла. А я… Меня так потряхивает, что ощущение, будто сделаю шаг и провалюсь.

— Кир, — выручает Маринка. — Иди сюда, мне помощь нужна.

И я кое-как добираюсь до нее, пристраиваюсь у раковины, натягиваю перчатки и давай снова надраивать посуду. Вообще-то это даже успокаивает. Позволяет немного выдохнуть. Все… будет нормально, утешаю себя. Все… я справлюсь с любыми невзгодами. Обещаю!

Смена заканчивается в десять тридцать, как обычно. Переодеваюсь в подсобке, натягиваю старую толстовку с капюшоном, закидываю рюкзак на плечо и выхожу на улицу уже почти бегом. Дождь кончился, но асфальт всё ещё блестит, да и лужи вон какие. Автобусы в это время не ходят, трамваи в нашу сторону не ездят. Единственный вариант добраться: либо такси, либо ноги. А ну и каршеринг.

Я, конечно, рисковая, но не до такой степени, чтобы по ночам целый час идти одной. Поэтому трачу сто пятьдесят рублей, жалко их, безумно, ну а что делать? И беру в прокат самокат. На нем быстрее будет и безопаснее.

Дома меня тоже ожидает сюрприз. В квартире неожиданно… свежо.

Я так и замираю в коридоре с ключами в руке. Обычный наш «аромат» почти отсутствует. Наоборот: окно в кухне открыто настежь, занавеска слегка колышется. На столе ни одной бутылки. Даже раковина пустая и вытертая. Отец никогда так не убирает.

Господи! С ним же все в порядке? А что, если он взял займ под залог квартиры? И его уже увезли куда-то? А там в зале сидит какой-то дядька-коллектор и ждет денег? Медленно, превозмогая переживания, прохожу дальше. Но никаких коллекторов нет. Только отец спящий. Раскинулся на диване в одежде, даже ботинки не снял, но дышит ровно, спокойно. Не храпит, не стонет во сне, как обычно после пьянки.

Я стою над ним секунд десять, пытаюсь понять, что происходит. Может, он просто устал и уснул трезвым? Или… это какой-то новый этап самоуничтожения, когда сначала прибираешься, а потом срываешься ещё сильнее? Черт… как же я все это ненавижу.

Качнув головой, ухожу к себе. На сегодня… с меня хватит.

* * *

Утром как обычно выхожу ни свет ни заря. Несмотря на то, что вчера дядя Саша дал зарплату, я экономлю и решаю пройти пешком. Тем более времени вагон. И все бы ничего, если бы не огромная лужа, прямо на повороте к нашей школе, по которой пролетает черная иномарка. Моя старенькая белая блузка в грязи, юбка тоже, еще и волосы… Вот что называется, день начинается на веселой ноте.

Открываю рюкзак, вытаскиваю оттуда салфетку, начинаю оттирать пятна с рубашки, но та делается только более влажной. Теперь она еще и белье просвечивает. Пусть там спортивный черный топ, но все же… Кошмар, что за гадство.

— Неудачная затея, — звучит знакомый голос. Поднимаю голову, и замечаю ту самую черную иномарку. Она теперь стоит у обочины, дверь пассажирская открыта. Перевожу взгляд правее, и вижу Рому. Он прямо передо мной. Руки в карманах черных форменных брюк, серый пиджак расстегнут, галстук небрежно свисает. И я… вся в грязи.

— Это твоих рук дело? — киваю на лужу, затем на себя.

— Косвенно, — жмет он плечами, улыбнувшись. Признаю, улыбка у него как у демона, полна запретных желаний. — Я накажу своего водителя, не переживай.

— Что? С ума сошел? — вспыхиваю я, представив, что человек, который на него работает, может лишиться какой-то части денег из-за меня… Да, он виноват, но не до такой же степени.

— Переживаешь за тех, кто поступает с тобой плохо?

— Это всего лишь лужа.

— Из-за которой, твое белье станет достоянием общественности, — его взгляд скользит по моей груди, и я невольно смущаюсь. Затем и вовсе скрещиваю руки на груди.

— Если и хочешь кого-то наказать, накажи коммунальные службы за яму, — бурчу, ощутив, как щеки горят. Какого черта, он продолжает так нагло разглядывать меня.

— Обязательно.

— Может, хватит? — не выдерживаю я.

— Что хватит?

— Хватит на меня пялиться, — лезу в рюкзак, в поисках олимпийки. У меня должна быть она с собой. Я всегда беру на случай, вдруг похолодает. Неужели забыла? Как же…

— Привыкай, — отвечает он самодовольно. Затем вдруг снимает пиджак и как герой какой-то дорамы, накидывает его на мои плечи. Одним легким взмахом, и вещь с именной вышивкой “Роман Бузруков” оказывается на мне.

Он делает шаг ближе. Я же наоборот невольно отступаю на полшага. Что за ситуация… Безруков еще и наклоняется ко мне и шепчет таким сладким и в то же самое время строгим тоном: