Будешь моей, новенькая! (СИ), стр. 28

А потом зачем-то закидывает мне руку на плечо, приобняв. Вот так запросто. Словно это у нас с ним на постояннке вообще происходит. Я поворачиваю голову, немного ошарашенная его этим действием. И Олег, будто смекнув, что повел себя немного странно, тут же отдаляется.

— Ты справишься, — показывает он мне кулачки, словно этого полуобъятия не было только что. И я решаю тоже не заострять внимание, ерунда. Мы же друзья… Подумаешь.

— Угу! Слушай, мне надо работать… — вспоминаю, про время, которого у меня ничтожно мало.

— У тебя сегодня смена?

— А? Ну… ага, — киваю, потому что про уборку в подъезде Олег не знает. Пожалуй, это то, что я предпочла скрыть ото всех. Таким не хочется хвастаться. Хотя деньги не пахнут и все такое, но я продолжаю какие-то вещи держать при себе.

— Ладно, тогда… беги. Не буду задерживать.

— Спасибо, что пришел. И за мороженку! — я разворачиваюсь, и прежде, чем убежать, добавляю. — Ты лучший, Олежа! — посылаю ему воздушный поцелуй, и теперь уже точно прощаюсь. Спешно выходит, немного неловко, ведь он шел ко мне погулять, поболтать, провести время вместе. А я вот так его отправляю… Ну а что делать?

Стремительно дохожу до подъезда, а там и домой поднимаюсь. Переодеваюсь в старые спортивные штаны и футболку, которую уже не жалко. Затем набираю в ведро воду из-под крана, добавляю немного дешёвого средства для мытья полов, которое противно воняет, я аж морщусь. Господи, кто придумал делать химию настолько невыносимой? Затем беру перчатки, хорошо, что они вообще есть, старенькие, желтые, но без них было бы худо.

С ведром в одной руке и тряпкой в другой спускаюсь вниз. Лестничные пролёты пустые, только где-то на третьем этаже тихо играет телевизор. Я начинаю с первого этажа. Ничего нового. Движения привычные, почти механические. Нужно быстренько управиться, чтобы не пересекаться с людьми. Не потому что я стесняюсь, а потому что некоторые от вредности могут и ведро толкнуть, и пройтись там, где только что протерла и это уж двойная работа будет.

И вот я как раз мою участок на втором, когда до меня доносится звук шагов. Поднимаю голову — мимо проходит соседка с четвёртого, та самая, с вечно недовольным лицом. Она останавливается на секунду, окидывает взглядом мокрый пол и мою сгорбленную фигуру в перчатках.

— Ты бы тщательнее мыла, Кира. В прошлый раз много мусора осталось. А мы тебе, между прочим, платим деньги. И не маленькие.

Я стискиваю зубы и киваю. Какая чистюля, посмотрите. А сама коврик у своей квартиры даже не поднимает, а мне тут про мусор заливает. Но вслух я не ругаюсь, нет смысла нервы тратить, лишь покорно киваю.

— Хорошо.

Она фыркает и идёт дальше, цокая каблуками. Я же в свою очередь жду, пока звук её шагов не затихнет, потом тяжело вздыхаю и снова окунаю тряпку в ведро. Вода уже стала серой. Руки в перчатках мокрые и холодные. Слегка покалывают. Погреться бы. Но мне лучше быстрее закончить и уже после отдыхать.

Когда пару этажей позади, решаю поменять воду. Выхожу на улицу, чтобы вылить ее, и уже с пустым ведром вернуться. Перчатки, естественно не снимаю, волосы растрёпаны, на щеке, кажется, грязное пятно. Вполне обыденный вид для уборщицы. Поднимаю ведро, чтобы шмыгнуть воду, и в ту же секунду замираю.

Сердце делает резкий, болезненный оборот и останавливается.

На скамейке у соседнего подъезда сидит Лариса. Не одна. Рядом с ней — три девчонки из нашего класса.

Глава 22

Трель будильника сильно бьет по моим и без того еле живым нервным клеткам. А все дело в том, что ночью я спала из рук вон плохо. Думала и думала про одноклассниц, про их взгляды эти удивленные, про то, откуда они о моем адресе узнали. И слова Вики о том, что Рома мог загнать девчонку в угол ради ее “да”, теперь уже не звучали так отрешенно. Ведь кроме него никто не знал, где я живу… Да и как бы они узнали? Ладно, Безруков, у него мать к школе привязана, думаю, через нее или какие-то ее связи он-то и прознал обо мне. Остальные… ответ напрашивался сам собой, который я упорно пыталась отрицать. А еще боялась почему-то поверить, что Рома вот такой — злой монстр, что нещадно загоняет жертву в угол, если она не повинуется ему.

Собравшись кое-как, я все-таки иду в школу. Иду и стараюсь не думать ни о чем плохом. В конце концов, ну с чем я не могу справиться? Грязные сплетни обо мне и так уже ходят, разве я не переживу еще одних перешептываний? Конечно, переживу. А нет, так… ведро им на голову одену. Вот! И больше не позволю никому себя обижать.

С этим настроем и переступаю порог элитной гимназии “Горизонт”, где как обычно шумно у локеров, и блеск от здешней публики противно бьет в глаза. Иду со сжатым сердцем, только лопатки назад развожу, чтобы не показывать, что меня волнуют эти взгляды липкие, словно они на мусор под ногами смотрят, а не на человека.

Зато в классе никого, я первая. Хоть здесь могу выдохнуть. Правда, выдыхаю я недолго, ведь на моей парте опять двадцать пять. Только теперь написали “помой меня”, и всяких непотребств дорисовали мелом. Вот же… у кого-то прямо неймется. Кулаки у меня сжимаются на автомате, ногти больно впиваются в ладони.

— Доброе утро, — раздается за спиной голос классной. Я оглядываюсь, и она, явно заметив “красоту”, шумно вздыхает.

— Доброе, — произношу коротко.

— Волкова, ну что мне с тобой делать? Ты сюда учиться пришла или чужое имущество портить?

— Прикалываетесь? — бурчу я, указав пальцем на парту. — Вы что думаете, что я настолько тупая, чтобы рисовать на своей парте мелом?

— У нас уже были подобные прецеденты, когда ученики для привлечения внимания портили мебель, — отвечает она, как ни в чем не бывало. Божечки! Дайте мне сил выдержать этот бред. Они тут все с приветом, что ли… У меня уже кровь в кислоту превращается от этих высказываний, и уши в трубочку сворачиваются.

— Значит так, сегодня после уроков пойдешь убирать в бассейне, — выдает классная. Глаза мои делаются круглыми как две монетки. Затем она подходит ближе и даже берет меня за руки, словно милая тетя-фея, которая желает мне, конечно, только хорошего. А я в этот момент думаю лишь о том, как бы скинуть ее прикосновения и плюнуть прямо на эту расчудесную парту.

— Я знаю, что школа у нас не подарок. Но ты должна попробовать как-то иначе подружиться со сверстниками. Это и в твоих интересах, Кирочка. Они… будущие влиятельные люди страны. Кто-то из них возглавит заводы, кто-то в министерстве осядет, а кто-то и выше. Переходить дорогу таким — себе дороже. Тем более ты же… — она делает паузу, поглядывая на меня таким жалостливым взглядом, что мне хочется помыться от него. — Не из самой достаточной семьи. Такие возможности, как наша гимназия, их, понимаешь, нужно ценить.

— С какого перепугу я должна убирать бассейн? — не выдерживаю и отталкиваю Райскую. Фамилия еще такая, прямо говорящая, в кавычках, правда. Ольга Ивановна удивляется моей реакции, видимо, ожидала, что от радости попрыгаю и поблагодарю за ее искреннюю поддержку.

— Потому что у нас есть правила, — цедит она уже жестче.

— Правила, при которых вы выгораживаете детей, у кого кошелек пошире?

— Хватит грубить! — обрывает меня Райская, буравя взглядом. Злится. Прямо аж захлебывается в эмоциях. Ну, а чего она ожидала?

— Я не рисовала на своей парте, — повторяю, вновь пытаясь достучаться до зачатков ее разума. А есть он там? Вопрос…

— После уроков идешь убирать бассейн, а нет, придется передать директору. И я не уверена, что после твоей выходки во дворе, когда ты кинулась на девочку драться, на это закроют глаза. Ты же не хочешь, чтобы тебя отчислили, верно? — прямо по больному бьет. Знает, что не хочу. Хотя… может, и надо бросить все и махнуть рукой. Сражаться за жизнь, в которой ты всего лишь пешка на шахматной доске, так сложно. Какой бы сильной я не была, на мне вечно останется клеймо “неблагополучная”.

Так что не удивительно, что я сдаюсь. Не спорю дальше. Только понуро голову склоняю и сажусь за проклятую парту. Райская поворачивается и семенит к дверям, где пересекается с Викой. Они здороваются, Ланская проходит, заметив и меня, и красоту на моем столе. Она останавливается напротив, снимает рюкзак с плеч, достает оттуда упаковку салфеток и начинает медленно протирать мел.