Есения (СИ), стр. 4

— Я не собираюсь обслуживать твоих алкоголиков. Сами режьте свою картошку!

— Совесть-то поимей, наглая морда! — кричит сердито. — Дядя Боря. Тётя Лида. Крёстные вон по твою душу приехали.

— Да какие они мне крёстные…

Просто смешно, если честно. Им до меня вот вообще никогда не было никакого дела. Там одна причина для визита — гланды горячительными напитками залить.

— Подымайся сказала!

— Чё ты с ней сюсюкаешься, Наташ? — рядом вырастает фигура отца. — Быстро встала, Есения, и пошла делать чё сказали! — орёт на меня человек, возомнивший себя главой семьи, давно уже как таковой несуществующей.

Тяжело вздыхая, поднимаюсь с постели. Спорить с ними бесполезно и бессмысленно. Всё равно, будучи в таком состоянии, в покое не оставят. Да и живот, услышавший о картошке, урчит так, что ни о чём другом уже не думается, ведь ела я последний раз позавчера, в обед у Мироновых.

— Чё застыла статуей? — интересуется мать, наблюдая за мной.

— Выйдите, я оденусь, — прошу, потирая глаза.

— Ой божечки-кошечки какие мы стеснительные, да взрослые стали!

— Мам! — смотрю на неё исподлобья.

— Чё мы там не видели-то Господи?! — разглядывая меня, смеётся громко, однако к счастью, дальше эту тему не развивает. Повезло.

Отзываясь на чей-то ор, мать исчезает вместе с папашей за дверью, позволяя наконец скинуть сорочку и нацепить на себя растянутый домашний свитер да старые джинсы.

За пределы своей конуры выползаю медленно и неохотно. Пьяное веселье в зале идёт полным ходом: на столе стоят стаканы и полупустая банка с огурцами, вокруг него шумная компания, и к сожалению, незаметной проскочить на кухню не удаётся. Присутствующие там нетрезвые «гости» тут же переключают внимание на меня.

— О, Сенька!

— А чё такая недовольная?

— Разбудили мы тебя, что ли?

— Иди к нам, мояхорооошая!

— Наташ, пусть девчонка присядет с нами.

Молча, игнорируя вопросы и пожелания, шагаю в заданном направлении. На кухне нахожу упомянутое ведро с картошкой. Набираю в кастрюлю холодной воды, достаю из раковины нож и, усевшись на стул, принимаюсь счищать кожуру.

Надеюсь на то, что меня не тронут, напрасно. Уже через несколько минут часть делегации, прочно заправленная алкоголем, перемещается сюда, потому как там им вдруг становится скучно.

— В каком ты классе учишься, дорогуша? — интересуется та самая крёстная, которая явилась к нам якобы «по мою душу».

— В одиннадцатом, — отвечаю я нехотя.

— О, выпускница?! — удивлённо присвистывает тучный дядя Боря.

— Вот время быстро летит, Наташка! Такая красавица у тебя уже вымахала, а кажись, только недавно пешком под стол ходила.

— Вырасти-то выросла, а толку с неё ноль, — вздыхая, жалуется на меня мать. — Своенравная зараза. Наглая и дюже неуправляемая. Без тормозов.

— Возраст трудный, — разводит руками «родственница».

— В школе ни хрена не учится, бездарь. Одно без конца все жалуются на неё. Вон совет какой-то во главе с директором собирают.

— А зачем ей учиться-то? Моська симпатичная, тело молодое, найдёт себе кого-нибудь.

Меня начинает тошнить от этих разговоров.

— Парень-то чё? Есть?

— Не нужен мне парень, — отзываюсь хмуро.

— Чё это не нужен? Всем нужен, а тебе нет? — хмыкает тётя Люда.

— Я не все.

Смеются.

— Эх, надо быть чуть поумнее, Сенька, — наставляет крёстная. — Вон одноклассница твоя легла под кого надобно, так теперь стала частью зажиточной семьи.

— Ложиться под кого-то я не собираюсь! — ледяным тоном цежу сквозь зубы.

— Это ты напрасно, — тянет дядя Боря. — Вон погляди на Кэт. Живёт себе припеваючи. И ты могла бы.

Ушам своим не верю.

— Вы мне сейчас в пример девушку лёгкого поведения ставите? — поднимаю на него взгляд и стискиваю картофелину в руке.

— Ой, ну зачем так грубо-то, — сально улыбается сосед.

— Она спит с мужчинами за деньги, — напоминаю я ему.

— И ты спать будешь, дорогая, если из школы выкинут, — заявляет мне мать. — Думаешь, на нашей шее вечно болтаться будешь?

— Не буду, поверь.

— Шляешься вон где-то постоянно со своей этой Мироновой. Пробы на вас, небось, уже ставить негде.

— Чего?

Щёки заливает краска и они начинают гореть.

— Толку просто так ноги раздвигать? А тут хоть копеечка.

Где-то здесь моё терпение лопается окончательно.

Стиснув зубы, встаю и в порыве накатившей ярости выплёскиваю в лицо матери ледяную воду из кастрюли. В надежде на то, что хотя бы чуть-чуть да протрезвеет и перестанет говорить эти мерзкие вещи.

Затыкаются все на раз.В кухне повисает неловкая пауза. Только картошка разбегается по полу в разные стороны.

— Ах ты ж зараза такая! — вытираясь, орёт опешившая родительница.

Она порывается схватить меня, но я оказываюсь куда шустрее. Дёрнувшись влево, бегу прочь из кухни, пока мать громко зовёт отца.

— Ты куда это, Сенька?

Пока все они соображают, что к чему, я сломя голову несусь к порогу. Толкаю скрипучую дверь, да так и вылетаю на улицу в летних резиновых тапках и свитере.

Мороз кусает кожу. Метелица слепит глаза.

— Есения! — разносится по деревне разгневанный голос отца.

А я скачу зайцем по сугробам, в которых то и дело утопают ноги. И бегу. Бегу, не останавливаясь.

Глава 3

Есения

Переночевать у себя разрешает пожилая соседка, не позволившая мне замёрзнуть в минус девятнадцать на улице. Просыпаюсь я утром не вовремя. Понимаю, что хорошенько так проспала и торопливо печатаю сообщение подруге Оле, чтобы та не ждала меня на привычном месте у перекрёстка. Не успею никак.

Восвояси возвращаться не хочу, но сделать это всё-таки приходится, потому как надо элементарно расчесаться, одеться, обуться, взять рюкзак и прихватить пакет с ВПН (вещами первой необходимости) на тот случай, если Мироновы не будут против того, чтобы я пару-тройку дней пожила у них.

Тихо прикрываю за собой незапертую дверь. На цыпочках крадусь по коридору.

К счастью, и родители, и гулявшие пол ночи «гости» в восемь тридцать утра находятся не в том состоянии, чтобы меня подстерегать. По дому разносится жуткий храп целого оркестра. Все спят — кто на диване, кто на стуле, кто прямо на полу. Моя кровать тоже оказывается кем-то занята и от этого становится противно.

Быстро проскочив в свою комнату, впопыхах хватаю всё, что мне нужно и удираю.

Морщу нос, заглядывая в зал. На столе гора грязной посуды. Валяются вещи. Повсюду разбросан мусор, который именно мне в очередной раз предстоит убирать.

Аналогичная ситуация и на кухне. Бардак. Стаканы, пустые бутылки, окурки. Картошку, кстати, они каким-то образом умудрились пожарить, судя по закинутой в раковину пригоревшей сковороде. Съели всё подчистую. Поела ли я — давно уже никого не волнует…

Шагаю по сугробам навстречу метели и понимаю, что глубоко ненавижу всё и вся вокруг.

Вот люди говорят, что жизнь якобы состоит из полос: чёрной и белой. Так вот мне иногда кажется, что моя — это сплошная чёрная полоса, непрерывная и пугающе непроглядная, если говорить про обозримое будущее.

И нет, я не то, что бы совсем потеряла надежду. Скорее я просто приняла эту реальность в том виде, в котором она есть, и перестала отчаянно день ото дня ждать просвета. Чтобы понапрасну не разочаровываться.

— Ну вот опять! Всё те же на манеже…

В школе отгребаю конечно. Получаю очередную порцию люлей от дежурного учителя и классного руководителя, на которых натыкаюсь сразу, как только захожу в здание.

— Бриж, ну будильник ведь есть! Неужели так сложно прийти вовремя? — отчитывает меня у раздевалки последняя.

— Так вышло, извините, Маргарита Петровна, — стаскиваю с себя шапку и разматываю шарф, наспех повязанный вокруг горла.

— Мне твоё «извините», знаешь ли, поперёк горла уже. Урок математики через пять минут заканчивается, а ты у нас явилась только!