Есения (СИ), стр. 2

— Эй!

— Дашь денег, подсоблю.

Офигеваю от подобной наглости, но приходится пожертвовать этому недоделанному предпринимателю пару купюр. В противном случае, пробка из мычащих животных не рассосалась бы до вечера.

Пять минут спустя въезжаем наконец в саму деревню и охреневаем от того, что видим. Поликлиника. Школа. Продуктовый «Добрый». Вот, собственно, весь набор местных достопримечательностей.

— Даже и не думал, что в нескольких часах от Москвы такая убогость существует.

— Смотри, Эмиль, завод какой-то. Что-то изготавливают, прикинь?

— На фига мне завод? Название улиц читай, придурок.

— Сладкий переулок. Богдан говорил, после Сладкого переулка надо повернуть налево. О, вот же она, смотри! Улица Куклачёва! — радостно показывает пальцем на табличку, прибитую к стоящему на углу дому.

— Твою мать!

Колесо попадает в очередную яму, скрытую под слоем снега. Дороги в этом захолустье и дорогами по существу нельзя назвать, ведь здесь разве что на тракторе передвигаться можно.

— Дальше туда, судя по нумерации, — командует Галдин, всерьёз вообразивший себя штурманом. — О! Вон тот дом наш! Восемнадцатый!

Доезжаем до покосившегося дощатого забора, растянутого по периметру. Бампером тараним высоченный сугроб.

— Приехали, — довольно сообщает Лёха.

Глушу мотор.

— Не Рублёвка, — оцениваю внешний вид «скворечника».

Представить, что сын известного московского бизнесмена находится здесь, получается с трудом.

— Прикол какой-то. Убью Сухорукова, если это какой-то голимый розыгрыш.

Покидаю салон вслед за Галдиным и закрываю тачку, щёлкая кнопкой на брелоке.

— Чтобы петухи не угнали? — ржёт он, придерживая хлипкую калитку, пока я этих самых петухов от себя, матерясь, отгоняю. — Им, по ходу, твоя шуба понравилась, братан.

— Звони давай, — командую недовольно, поднимаясь по скрипучим ступенькам.

— Так нет звонка.

— А руки на что? — заглядываю в окна, однако ни черта не вижу.

Галдин тем временем настойчиво стучит кулаком по двери.

В ответ тишина. Сперва кажется, что никого нет дома, однако в следующую секунду дверь открывается и на нас исподлобья хмуро взирает старик. Сначала на меня палит, потом на Галдина переключается и брови его ползут ещё выше.

— День добрый, — здоровается с ним Лёха, а тот вдруг как заорёт:

— Ооооооляяяяя! ОООООЛЯЯЯЯ! Поди сюда. Срочно!

— Ну чего тут у тебя случилось? — доносится до нас звонкий девичий голос.

— Демоны за мной пришли.

— Ну что ты такое выдумываешь?

В прихожей появляется светловолосая девчонка. На вид ей лет шестнадцать-семнадцать. Видимо, это и есть та самая Оля, которую он громко звал.

— Этот расписной точно из Преисподней, — дед указывает на татуированного Лёху. — Тащи икону и свечи. Будем изгонять.

— Погоди. Вы, ребята, друзья Богдана? — вежливо интересуется она, обращаясь к нам.

Ответить на вопрос не успеваем. В дверях появляется Сухоруков. Голова перемотана. Весь в синяках и гематомах, но улыбается.

— Пацаны… — тянет радостно.

— И всё-таки, Лёх, это не прикол, — изрекаю мрачно.

Именуемый хозяевами дома «зал» поражает нищенским убранством. Всё здесь старое и стрёмное, начиная от занавесок и заканчивая люстрой. Ковры, мебельная стенка, родом из девяностых. Потёртый диван, укрытый нелепым полосатым одеялом. Ёлка, украшенная разномастными игрушками, абсолютно не сочетающимися друг с другом.

Мрак.

Мы с пацанами садимся за стол, вокруг которого расставлены жутко неудобные деревянные стулья.

Накрыто тут максимально убого. Дешёвая скатерть, советская посуда, столовского вида блюда.

— Нормально тебя отметелили, братан, — Галдин качает головой, глядя на Богдана.

Дед щёлкает пультом допотопного телека, недовольно бормоча себе что-то под нос.

— Сколько их было? — спрашиваю, нахмурившись.

— Пятеро.

— Ну тогда ясно.

Толпой били.

— Территориально тачка-то где? Мы её не видели по пути.

— Мимо завода проезжали? — деликатно вклинивается в разговор Оля.

— Да, — подтверждает Лёха, закидывая в себя ещё один солёный огурец.

Этому лишь бы пожрать. Плевать где.

— Значит, вы приехали со стороны Медведово, а машина находится между Ипантеевкой и Загадаево, — блондинка ставит салатницу в центр стола.

— И чё с ней?

— Не заводится. Плюс пострадала внешне. Её хотели угнать, но не вышло, — довольно отвечает Богдан.

— Кстати, у меня твоя круглая таблетка! — говорит ему Оля. — Тот маленький кожаный чехольчик, который ты выбросил в лес.

— Метка у тебя?

Отлично. Потому у злоумышленников и не получилось угнать машину.

— Да, вот она, — девчонка достаёт её из кармана и кладёт перед ним.

— Класс!

— Значит, ты тоже там была? Во время всего этого замеса? — вперёд меня озвучивает Лёха животрепещущий вопрос.

— Я пряталась за деревьями.

— Представители местной ОПГ наваляли мне как следует, раздели и скинули в овраг. Собственно, Оля меня оттуда и вытащила. После чего уже на санях повезла до Загадаево.

— На санях? — переспрашиваю.

Может, послышалось?

— Рассчитывала довезти до дома ёлку, — поясняет девчонка, заметив на наших лицах недоумение.

— Ёлку тащила на санях? — уточняет с сомнением Галдин. — Из леса, что ли?

— Мы, в отличие от некоторых, ущерб животному и растительному миру не наносим, — подаёт голос Гном-гринписовец и Лёха, усмехнувшись, тут же толкает меня локтем в бок.

— Уймись уже, а. Не даёт покоя моя шуба? — недовольно смотрю в её сторону.

— Не даёт, да, душегуб, — добавляет она, презрительно скривив губы.

— Сень… — интонацией давит подруга.

— Что Сень? Он носит кладбище на плечах! Не это ли говорит о полнейшем отсутствии вкуса?

— Отсутствие вкуса у тех несчастных, кто дал тебе имя, — отражаю язвительно.

— Так, ну вот что. Давайте не будем ссориться, праздник ведь, — Ольга снова начинает суетиться, пытаясь таким образом хоть как-то сгладить острые углы. — Торт пропитался. Сейчас принесу и будем пить чай! — сообщает, убегая на кухню.

— У тебя что, в роду цыгане? — пристально разглядывает меня хозяин дома.

— Почему?

— Обвешался всем золотом, которое имеется.

— Просто прусь от украшений и… — отвечая деду, отслеживаю траекторию передвижения их домашнего питомца.

Усатая скотина, явно замышляющая что-то, медленно, но верно шагает сюда.

— И попутно являюсь сыном ювелирного магната, — ухмыляясь, заканчивает за меня Галдин.

— Это не имеет значения. Кыш! Фу! Уберите от меня кота, останется шерсть на брюках! — отгоняю от себя это мурчащее недоразумение, вознамерившееся об меня тереться.

— Матерь Божья! — защитница природы демонстративно цокает языком, пока Богдан хватает эту пушистую падлу и усаживает к себе на колени.

— Всё очень вкусно, Оль, — хвалит хозяйку Лёха.

— Спасибо.

— У тебя татуировки с головы до пят? Везде-везде? — с тупым вопросом обращается к нему её недалёкая подруга.

— Не везде, но их очень много.

— И где больнее всего бить?

— Локти, лодыжки, запястья. Кожа в этих местах тонкая, чувствительность максимальная.

— А покажи руку.

Галдин принимается демонстрировать им свои татухи.

— Ну и дурость! — плюётся старик. — Что в башке? Или это способ откосить от армии?

— Перестань.

— Видел по телевизору такого же идиота, Оль. Репер какой-то. Сказано было, что у него имеются психические отклонения.

— Дед!

— В армии Лёха отслужил три года назад, — считаю нужным озвучить.

— Да неужто. А сам-то?

— Я туда не рвусь.

— А чего? Боишься причёску испортить? — хохотнув, снова задевает меня субъект, сидящий напротив.

— Тупо нет желания тратить время впустую, — цежу сквозь зубы в ответ.

— А то ж твоя жизнь полна смысла! Поди ничем кроме самолюбования не занимаешься…

— Гном, я не пойму, — поворачиваюсь и смотрю на неё в упор. — Ты бессмертной себя возомнила, что ли?