Есения (СИ), стр. 10
— Вопрос, касающийся отсутствия учителя на уроке, мы разберём отдельно, — сухо отвечает Степанцова. — Сейчас речь об ученице. Напоминаю, что Есения у нас на контроле и состоит на внутришкольном учёте.
— Мы не страдаем провалами в памяти, давайте поскорее перейдём к сути.
— Давайте, вы не будете, Иван Олегович, меня торопить! Я понимаю, что у вас одни котлеты на уме, но на повестке дня — вопрос об исключении!
— Давно пора, — одобряет кто-то.
— Относительно поведения всё предельно ясно. Подобное просто недопустимо, но, коллеги, давайте послушаем классного руководителя. Маргарита Петровна, вам слово. Учитывая произошедшее, хотелось бы, чтобы вы озвучили нам следующее: есть ли какие-то положительные изменения, касающиеся учёбы?
Маргоша поднимается со стула.
— Елена Моисеевна, к сожалению, никаких положительных изменений нет. Есения на уроках всё также не работает, домашние задания не выполняет, к экзаменам не готовится. Предметники подтвердят.
— Ничего не делает.
— Абсолютно.
— Пустые листы сдаёт вместо сочинения.
— Потому что пусто в голове.
— Учебник и тот не всегда носит.
— У неё одна тетрадь по всем предметам!
— Я и ту не видела!
— Внеурочные занятия по математике не посещает. Да и урочные, впрочем, тоже…
— Всё время отсыпается у меня на биологии! Заявила, мол, обстановка благоприятная!
— Ну правда же: тепло, рыбки-птички, переизбыток кислорода от растений, — улыбаюсь, пока осуждающие взгляды учителей сходятся в одной точке — на мне.
И вот не скажу, что плевать, но иммунитет точно уже выработался.
— Да что уж говорить, Елена Моисеевна, — качает головой классный руководитель, — Есения даже прийти в школу вовремя не может. Продолжает опаздывать и прогуливать. Вместо парадной формы — сами видите что. Вторая обувь отсутствует. Как и совесть впрочем. Достойная смена растёт родителям. Я устала бороться с ветряными мельницами. Нет сил больше, — жалуется, театрально вздыхая и охая. — Полтора года с ней мучаюсь и всё без толку. Ни в грош нас с вами не ставит.
— То есть своим последним шансом на исправление ты не воспользовалась, — обращается ко мне Дубовская. — Учиться — не учишься. Требования педагогов не выполняешь. Классного руководителя игнорируешь. Теперь вот, как выяснилось, ещё и людей избиваешь, а это, между прочим, уголовно наказуемо. Не боишься, что Авдеев действительно напишет на тебя заявление?
— Не боюсь, — отвечаю как есть.
— Ты могла его серьёзно покалечить, — возмущается Маргарита.
— Жаль, что этого не случилось, — равнодушно пожимаю плечом.
— И вы посмотрите, она даже не раскаивается, — классуха, изображая шок, снова качает головой.
— Я себя не оправдываю, но Авдеев заслужил.
— Кошмар. Сколько в этой девочке жестокости, — причитает биологичка.
— Ровно столько же, сколько и в вас, — прилетает неожиданно в ответ от молодой англичанки. — Вы из Бриж прямо исчадье ада делаете. Да, есть проблемы с учёбой, но они в нашей школе у многих есть.
— Выпускной класс!
— И что? У вас целый список потенциальных двоечников, неспособных сдать ЕГЭ. Да, с характером девчонка. Да, двинула этому Авдееву за подругу, потому что поступил по отношению к ней отвратительно.
— «Двинула»? Это что ещё за фривольные выражения Виктория Сергеевна?! — ругается Степанцова, вытаращив глаза. — И вы что же, позвольте уточнить, ищете оправдание этому ужасному поступку?
— Опаздывает, спит, нет парадки. Ну вы же все прекрасно знаете о неблагополучной ситуации в семье! — игнорирует та её вопросы.
— И что теперь из-за родителей алкоголиков всё прощать?
— Вместо помощи и поддержки, вы просто хотите от неё избавиться. Так ведь проще, верно? А вы скажите, пожалуйста, какая работа проводилась? Осуществлял ли поддержку психолог? И где соцпедагог? Пусть расскажет.
— Соцпедагог выполняет моё поручение, — ледяным тоном чеканит директриса. — Педагог-психолог на больничном.
— Жаль, очень хотелось бы послушать нашу социальную службу.
Улыбаюсь, ощущая внутри искреннюю благодарность по отношению к ней, хоть и знаю, что её никто не услышит.
— Легко судить о работе других со стороны, Виктория Сергеевна, — криво улыбается Маргарита. — Вот когда вырастет у вас в классе такой бедовый экземпляр, тогда и поговорим.
— Вы выгоняете ребёнка за четыре месяца до выпуска. Разве так можно?
— Можно! Подставлять себя не хотим! Английский-то ваш она не сдаёт. Вон уровень слышим. Одно слово выучить сподобилась.
Учителя вовлекаются в шумный спор и набрасываются на англичанку словно стая ворон.
К счастью, звенит звонок, возвещающий о начале урока.
— Коллеги, давайте по существу, — Дубовская стучит по трибуне ручкой. — У Есении была возможность исправить своё бедственное положение. И не единожды.
— Согласны!
— Мы с Ниной Андреевной, учитывая все обстоятельства, предлагаем голосование. Кто «за» отчислении Есении, поднимите руки.
Один за всех и все за одного.
Ну почти.
— Кто «против»?
Виктория Сергеевна упрямо держит оборону.
— Таким образом получается, что…
Дверь, распахнувшись, ударяется о стену и до меня тут же доносится аромат тяжёлого алкогольного амбрэ.
Становится ясно, о каком поручении директрисы шла речь. Я наивно полагала, что мои унижения наконец закончились, но нет…
На пороге кабинета стоит моя мать: нетрезвая и злая как чёрт.
Выглядит она просто отвратительно. Грязная куртка, свитер, одетый наизнанку, рваные колготки, перекрученная набок джинсовая юбка, испачканная чем-то спереди. Немытые волосы собраны в небрежный пучок. На лице остатки вчерашнего макияжа. Губы криво накрашены дешёвой красной помадой. Глаза как у панды, из-за того, что тушь и тени местами осыпались, окрасив кожу.
Видимо, пыталась собраться впопыхах с перепоя…
«Какой ужас»
«Безобразие»
«Я сейчас задохнусь»
«Посмотрите на неё, да она едва на ногах стоит»
«Что мы от девчонки-то хотим с такими родителями»
Учителя, тихо перешёптываясь между собой, смотрят на мою мать с отвращением и явным осуждением. Я, положив руку на сердце, могу их понять. В данную минуту мне самой настолько стыдно за неё, что хочется просто зажмуриться и провалиться под землю.
Её появление в школе — мой страшный сон. Признаться честно, я всё время боялась того, что однажды она может прийти сюда в том состоянии, из которого больше практически не выходит. Позор.
— Мам, — быстро преодолеваю разделяющее нас расстояние, хватаю её за рукав и прошу: — Давай уйдём.
— Отошла! — она отмахивается от меня словно от назойливой мухи. — Салют товарищи, — опирается рукой о стену. Потому что её штормит.
— Пожалуйста… — предпринимаю ещё одну попытку, но увы.
— Заткнись, Сенька и свали сказала, — цедит раздражённо и агрессивно толкает, чтобы я не загораживала её от присутствующих.
— Приоткройте форточку, коллеги. Дышать нечем, — кривится завуч и Маргарита, мой классный руководитель, первая бросается к окну, чтобы исполнить её поручение.
— Наталья Степановна, — состроив гримасу презрения обращается к матери директриса, — ну надо же, вы всё-таки решили почтить нас своим присутствием? Что ж. Весьма-весьма неожиданно, — ухмыляется. — Добрый день.
— Да ни хрена он не добрый, — отзывается мать угрюмо. — Она сказала, — тычет пальцем в социального педагога, — что вы тут якобы выгоняете мою Сеньку из школы.
— Всё верно, — кивая, подтверждает информацию Дубовская. — По итогу педагогического совета, на который, к слову, вы опоздали, вынесено решение отчислить Есению из одиннадцатого А класса.
— Это как так отчислить? Какого-такого ляда? — хмуро взирая на присутствующих, возмущается мать. — Ну-ка причину озвучь мне.
— Мам…
— Я попрошу вас соблюдать приличия и обращаться ко мне исключительно на вы, — сухо чеканит Моисеевна, зло сверкнув глазами. — А причин, ставших поводом для отчисления у нас, к вашему сведению, несколько. Академическая неуспеваемость, пропуски занятий по неуважительной причине. Мне всё озвучить?