Вселенные Высоцкого. На серебряных струнах времени. Поэзия, театр, концерт, кино, стр. 2
Вторая половина 80-х годов прошлого века была временем очень необычным: для тех, кто жил в ту пору в нашей стране, всё стало меняться весной 1985 года, когда Михаил Сергеевич Горбачёв, тогдашний лидер государства (оно гордо называлось Союзом Советских Социалистических Республик), провозгласил курс на перестройку. А дальше, что называется, пошло-поехало – годы, как обычно и бывает, сменяли друг друга, но ни один последующий не был похож на предыдущий: 1986-й не был похож на 1985-й, 1987-й – на 1986-й, а 1988-й – на 1987-й… И вместе с тем стремительно менялось сознание людей: с постижением грехов прошлого, с переосмыслением уроков истории, с открытием прежде находившихся под запретом книг и фильмов происходило внутреннее освобождение человека, сопровождавшееся осознанием ценности себя. Сравнить случившееся тогда можно, пожалуй, с тем, что было 30 годами ранее, – со временем оттепели; а обе эти эпохи – и оттепель, и перестройку – уместно соотнести с европейским Возрождением, когда после теоцентричного Средневековья в центре мира вдруг оказался человек. Возрождение в ту пору ценностей Античности сопоставимо с тем, как во времена оттепели от сталинского беспредела возвращались к ленинским идеалам и приоритетам, а в перестройку – от брежневской эпохи, тогда получившей название «застой», к духовным ценностям дореволюционной России.
Но всё-таки главное, что роднит и европейский Ренессанс, и наши оттепель и перестройку, – это осознание человеком собственной свободы, понимание себя самоценной личностью. Историки, занимающиеся эпохой Возрождения, утверждают, что с её наступлением люди стали смотреть вперёд, тогда как в предшествующие времена либо с благоговением взирали на небеса, либо смиренно опускали очи долу, в обоих случаях признавая величие Бога и вместе с этим – свою ничтожность перед ним. И это не только прямое значение, связанное с положением головы относительно внешнего мира; это метафора, передающая те перемены, которые произошли во внутреннем мире. Нечто похожее случилось с человеком – уже нашим человеком из совсем недавнего прошлого, а не с тем, что жил в Европе несколько столетий назад, – и в оттепель, и в перестройку.
А ещё всё это сопровождалось такой великой вещью, как свобода выбора. Да, порою бывает легче, когда выбора нет, когда он уже сделан кем-то за тебя и не надо мучиться, оценивая приоритетность того или иного объекта или определяя, что в это время суток или года больше тебе подходит; иди себе проложенной дорожкой, ведь само наличие альтернативы отрицается. Однако куда как ценнее в этическом плане иметь возможность сделать выбор из двух и более путей, вещей, знаков… Даже в трудности выбора заложено осознание величия себя, ощущение собственной личностной ценности и, что немаловажно, ответственности за совершаемый выбор.
К чему я рассказываю об этом в начале книги о Высоцком? Наверное, ради одного примера. Во времена перестройки, точнее сказать, в самый пик её, под конец 80-х годов прошлого века, я поступил на филологический факультет университета. Открытые широким массам литературные пласты прошлого, возвращённые книги и имена вошли в жизнь читающего человека. И когда настала пора определяться с выбором объекта грядущих филологических штудий, а проще говоря, с тем, по чему предстоит писать курсовые и диплом, я оказался перед немыслимым и невиданным прежде обилием литературного материала: стихи Николая Гумилёва и Осипа Мандельштама, «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, «Котлован» и «Чевенгур» Андрея Платонова, «Мы» Евгения Замятина, песни Александра Галича, Солженицын и Бродский, Аксёнов и Войнович, переводы оруэлловских книг, изданные официально и огромными тиражами… Весь этот массив, обрушившийся на нас, начинающих филологов, давал, казалось, огромные возможности для будущих исследований. Что-то из возвращённого нравилось больше, что-то меньше, что-то становилось откровением, а что-то не цепляло вообще; что-то из не зацепившего тогда было переоткрыто в личном читательском плане спустя годы, а иногда и десятилетия. Но в ту пору хотелось заниматься и тем, и этим, и вообще всем. Вот она, трудность выбора при его свободе. Кого же выбрать, когда столько всего интересного вокруг? Кого определить делом, как тогда казалось, всей жизни? Кого и что изучать?
И тут в ситуацию выбора вступали старшекурсники из числа тех, кто учится лет по десять, в силу чего обладает невероятным авторитетом и глубокими знаниями во всех областях университетской жизни. Один из советов старших товарищей по филологическому поприщу касался как раз того самого выбора материала для курсовых и диплома; звучал этот совет категорично и не терпел никаких возражений: «Никогда не занимайся тем, что любишь». И думалось тогда, что это правда, ведь когда любишь, то делаешь это интуитивно или даже эмоционально; начав же поверять алгеброй гармонию, сильно рискуешь разочароваться в объекте своей любви. Хорошо сказал Гюстав Флобер: «Нельзя касаться идолов, их позолота остаётся на пальцах». Искренне веря в правоту старшекурсников, я не стал в то время заниматься Высоцким, хотя во многом из-за него, из-за своего начавшегося ещё в детстве увлечения его песнями и пошёл на филфак. Тогда, пожалуй, и не осознавал этого, но теперь признаю: увлечение словом пошло именно оттуда, от постоянного прослушивания тех песен в начале жизни. И лишь годы спустя я преодолел авторитетный совет студента-ветерана и филологически дотронулся до поэзии Высоцкого.
А конец 1980-х был благодатным временем для того, чтобы приступить к изучению поэзии Высоцкого именно как поэзии, ведь в 1988 году в Воронеже прошла первая научная конференция по Высоцкому, благодаря чему легитимизировалась именно исследовательская составляющая в обращениях к наследию поэта. В результате уже в первой половине 1990-х годов случился научный прорыв: монография А.В. Скобелева и С.М. Шаулова «Владимир Высоцкий: Мир и Слово», книга В.И. Новикова «В Союзе писателей не состоял… (Писатель Владимир Высоцкий)», научно подготовленное А.Е. Крыловым двухтомное собрание сочинений Высоцкого, серия сборников исследовательских статей о Высоцком, изданная в Орле… Во второй половине 1990-х начинают проводиться конференции в московском музее Владимира Высоцкого, там же выходят первые выпуски альманаха «Мир Высоцкого: исследования и материалы», а под самый конец века, в 1999 году, А.В. Кулагин защитил докторскую диссертацию «Эволюция литературного творчества В.С. Высоцкого», первое филологическое квалификационное исследование о Высоцком столь высокого статуса. Всё это и стало основой для формирования уже в нашем столетии мощной филологической отрасли, получившей название «высоцковедение». В самом начале XXI века и я по мере своих скромных сил стал пытаться изучать любимого поэта. Жаль только, что, послушавшись совета старшекурсников, не начал это делать раньше, в студенческие годы.
Между тем Высоцкий был со мной с того самого момента, когда я начал осознавать себя; это были песни-сказки, исполненные, правда, не самим поэтом (первая воспроизводящая музыку техника появится в моём мире несколько позже), а моим папой. Без какого-либо инструментального сопровождения и без попыток подражать характерной хрипотце в моём раннем детстве колыбельными и ванно-банными звучали «Песня-сказка про нечисть» и «Про дикого вепря». Пройдут годы, и уже я буду петь (хотя совсем не владею искусством вокала) своим детям:
С появлением же проигрывателя, а потом и магнитофона песни Высоцкого стали частью моего мира, вместе с огромным количеством другой музыки. В понимании же того, о чём пел поэт, случались и курьёзы, об одном из которых я люблю рассказывать по разным поводам. Позволю себе сделать это и сейчас.