Матабар IX, стр. 20

Я слышу это шуршание, Арди, и оно похоже на мелодию, странную песню о том, чего так и не произошло. Листья шелестят друг о друга – сухо и нежно, как страницы старых книг, которые так берег твой прадедушка. И в этом шелесте мне слышится ручей. Наш ручей, тот, что бежал через поляну, где мы жили, где я развешивала белье между двумя березами, а ты сидел на камне и смотрел, как вода перебирает камешки на дне.

Я скучаю по той поляне, Арди.

Не по дому, нет – дом можно построить где угодно, и мы построили. Я скучаю по тому чувству, которое было там. По тому, как пахла земля после дождя. По тому, как звучала наша кухня. По тому, как мир, огромный и страшный, не мог до нас дотянуться, потому что…

Но то было давно, и мы выросли из той поляны, как вырастают из детской одежды. Теперь у нас другой дом, другой сад и другой садовник, который спорит со мной о душе розовых кустов.

И это тоже хорошо, Арди.

Это тоже жизнь.

Я люблю тебя, мой мальчик.

Я люблю тебя так, как умею, а умею я, наверное, не так уж и много, но все, что умею, – твое. Бывай почаще на солнце и на свету. Стерегись тьмы, мой маленький, добрый мальчик.

Ешь нормально, а не тот ужас, который ты называешь "перекусом на ходу". Прислушивайся к своей жене, потому что Тесс – мудрая женщина. И помни, что где бы ты ни был, что бы ни делал, как бы далеко ни забрался – на этой веранде, в этом доме, в этом саду с кривыми вазами и мокрыми автомобилями, всегда горит свет.

Как он горит и в доме на берегу извилистого горного ручья.

И он горит для тебя.

Твоя мама».

Ардан долго сидел за столом, держа письмо в руках. Какао уже давно превратилось в мутную коричневую ледышку.

За окном шел дождь.

Весенний, теплый, стучащий по карнизу мелкой частой дробью, похожей на аплодисменты далекой, невидимой публики.

Юноша сложил письмо, убрал его обратно в конверт и положил рядом с гримуаром. Потом достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо и чернильницу.

Арди обмакнул железное перо в густую черную массу. Порой он задумывался о том, чтобы купить новую ручку с золотым пером, но затем вспоминал, что куда чаще пользовался карандашами.

«Дорогой Эрти…»

Арди остановился. Он посмотрел на слова, кажущиеся немного равнодушными или же наоборот – надменными.

Зачеркнул «дорогой», потому что Эрти наверняка скривится от такого обращения. Затем и вовсе скомкал лист, выкинул в урну и достал новый.

«Эрти. Привет. Мне рассказали про грабителей. Четыре ноги – это, конечно, перебор, но…»

Ард улыбнулся, макнул перо в чернила и продолжил писать. За окном шелестел дождь, и в этом шелесте, если прислушаться, можно было расслышать что-то похожее на шуршание далеких Алькадских крон.

– Мне кажется, или ты боишься? – подмигнула Тесс, поправляя галстук на шее Арда.

– До ужаса, дорогая, – подтвердил Арди.

Тесс не стала ничего говорить, а просто еще раз поправила узел. Арди стоял в строгом черном костюме с яркой белой сорочкой. А Тесс, наоборот, в белоснежном легком платье и с черным поясом на талии.

По традиции церкви Светлоликого, на подобные праздники можно было надевать лишь черное и белое. Как символ вечной победы Света над Тьмой.

Что именно за праздник?

Сегодня, за сутки перед отбытием в экспедицию-командировку на север, Арди должен был выполнить свое обещание перед Борисом и Еленой. Он должен был стать духовником маленькой Агнесс, дочери его друзей. Он должен был «искупать ее в огне» и тем самым «привести к Свету».

Вместе с Тесс они спустились вниз, обменялись парой приятных слов с консьержем и сели в автомобиль. «Деркс» ухнул, затрещал и поехал по каналу Маркова в сторону небольшой церкви, где они отпраздновали уже две свадьбы – их с Тесс и Дина с Пламеной, а теперь Арди должен был стать духовником человеческого ребенка.

Как-то и сам не заметив, Ардан очнулся от своих мыслей уже только в компании священника. Он даже не сразу понял, как, в тишине, под аккомпанемент одного лишь мотора, проделал получасовой путь, при этом ни разу не заглохнув.

Тесс и остальные немногочисленные гости праздника собрались в том же зале, где только недавно Арди ждал у алтаря свою тогда еще невесту, а теперь жену. И вот он снова в келье священника, если так можно было назвать вполне себе светский кабинет.

– Вас что-то смущает, Ард? – Худой, с волосами цвета ржи, открытым взглядом и чуть скошенным на сторону подбородком, он все так же вызывал у юноши смешанные чувства.

– Я не верю в Светлоликого, – честно ответил Ардан.

– Как, надо полагать, и в Спящих Духов, – заметил священник.

Он говорил спокойно и ровно. Не поучительно и не наставительно. Скорее как старый знакомый и хороший приятель, с которым порой приятно даже просто помолчать.

Ардан промолчал. Ему казалось неправильным вслух сознаваться в том, что он не разделял убеждений и касательно Спящих Духов тоже.

– Тогда воспринимайте этот обряд как дань уважения и проявление любви к своим друзьям и их ребенку, – так же спокойно добавил священник.

– Но Борис и Елена воцерковленные. Для них это важно.

Священник кивнул.

– Но тогда я буду лицемерить, – настаивал Ардан.

– Лицемерить… в чем, Ард?

– В том, что я, не веря в их бога, буду приводить ребенка к свету.

Священник достал леденец, едва ли не такой же, как у Полковника, и закинул за щеку.

– И в чем здесь лицемерие?

– В том… в том… – Ардан не мог подобрать нужных слов. – В том, что я так чувствую.

Священник улыбнулся. Как-то совсем иначе, чем улыбаются другие люди. Так, будто он знал и видел больше, чем сможет узнать и увидеть Ардан за всю свою жизнь.

– Позвольте спросить, Ард, разве вы не любите своих друзей?

– Я… я… – Ардан запнулся и покачал головой. – Любовь – это сложное слово, господин…

– Обычно меня зовут «святой отец».

– У меня есть отец, – не без лишней грубости отрезал Ардан, после чего тихо добавил: – Был отец… и я не могу сказать, что он святой. Даже не рядом…

– Тогда можно просто Георгий, – ответил священник так, словно ничего только что не произошло. – В чем же здесь лицемерие, Ард, если вы испытываете к своим друзьям чувство со сложным словом «любовь» и, возможно, будете испытывать точно такое же к их ребенку. А этого вполне достаточно, чтобы привести к Свету.

– В который я не верю?

– Это неважно, – пожал плечами священник по имени Георгий.

– Неважно, есть вера или нет? – удивился Ардан.

– Порой важно, – кивнул Георгий, а Арди показалось, что у него сейчас голова взорвется от противоречий. – Для разных искр Света, душ, творений Светлоликого, называйте как хотите, по-разному. Кто-то проявляется верой. Другие иначе. И порой не надо верить в Свет, чтобы своими делами прокладывать и укреплять его пути.

Ардан нахмурился.

– Я не понимаю, господин Георгий…

– Если признаться, я, Ард, порой тоже ничего не понимаю, – развел руками священник. – В такие моменты мне помогает вера.

– Но вы только что… – начал было Ардан и замолчал. – Сплошные противоречия.

– Все так, – легко согласился священник и, с хрустом откусив часть леденца, подмигнул Арду. – Пойдемте? Не будем заставлять праздник ждать.

Они вышли в зал вместе – священник впереди, Ардан на полшага позади. Молчание крохотной церкви обняло их обоих, как обнимает старый дом, в который возвращаешься после долгого отсутствия. Свет падал через узкие витражные окна, рисуя на каменном полу цветные пятна – золотые, синие, алые, а пылинки кружились в этих лучах крошечными парами, исполняющими свой бесконечный, безмолвный танец.

Они все были здесь.

Тесс стояла у первого ряда скамей и держала в руках букет – небольшой, из белых ландышей, перевязанных простой лентой. Она посмотрела на Арда и улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой внутри что-то замирало.