Последний выключает свет, стр. 49

— Все действительно не уедут, — Руслан согласился, вдруг вспомнив, что что-то похожее говорил он Лене. Стало даже уютнее от мысли, что думает так не только он. — Уедут лучшие. И еще неизвестно, что хуже.

— Но зачем мы здесь сидим? Кому польза? Там не хватает специалистов, отложили операции. Может, даже кто-то из родственников этих, — он кивнул на дверь, — ждет очередь и, может, уже не дождется. В чем смысл? Мы стали любить власть? Нет. Мы стали лояльнее? Нет. Ничего не изменить уже.

— Другие поймут, что скоро будут на нашем месте. Нами запугивают, — Ваня, студент пятого курса университета радиоэлектроники, дождался паузы и вмешался в разговор. — Меня отчислят, сто процентов, чтобы другим неповадно было.

— Так жить и будем, в молчаливой ненависти, шушукаться по кухням, читать перепечатанные книги, рассказывать шепотом анекдоты и ждать, когда на первой странице появится тот самый некролог. Обидно. Получается, что я, вроде не глупый, вроде не самый бесполезный в этом мире и очень даже востребованный, а приходится выслушивать невесть что и вот так, незамысловато и цинично нас определили в разряд туповатых, одурманенных, алкашей или что там у них? Наркоманов? И почему я должен оправдываться? Почему я не имею права слова? Почему они спасают страну, а я ее разваливаю? Почему? Уеду. Пусть сами, раз такие умные, — Вениамин Николаевич подвел итог грустного разговора.

Однако, в целом, стоило признать, что оптимизма не теряли. Сдружились, но их снова разбросали по камерам. Политических уважали. Они были чистоплотны, образованы, хорошие рассказчики, держались достойно и смело.

— Ликбез, а не хата, — сказал как-то Боря, долго вслушиваясь в разговор двух программистов, из которого не смог понять ни слова. — Шо бормочут? Чересчур умно.

Передач не было и, как объяснили Руслану, не от родственников передачу не принимают. Тем более в это время. Впрочем, от родственников тоже не приходили, хотя и находились счастливчики, которым перепадало с воли. В основном, по уголовным делам. На них не распространялись запреты и даже странно выглядел тот факт, что задержанные по реально криминальным темам люди пользовались большими привилегиями, чем политические. Законопослушные, интеллигентные, образованные люди вдруг стали людьми второго сорта только потому, что имели свое мнение и не считали, что его нужно скрывать. Письма политическим тоже не доходили. Сигареты кончились. Благо, угощали по случаю, но пятнадцать суток стрелять, казалось, перебором и пришлось почти бросить курить, что было особенно тяжело. Впрочем. Как раз некурящим здесь можно было позавидовать. И он держался. Плохо или хорошо, мог ли быть сильнее, мог ли быть умнее или полезнее для других? Наверное, да. Порой было даже чуть стыдно, что пытался даже здесь искать нужных людей, выспрашивать, про себя отмечать знакомства, которые могли бы пригодиться. Охотно обменивался контактами, приглашал к себе в деревню. Впрочем, тех, кого приглашал, действительно был бы рад видеть, и порой было очень жаль расставаться. Они договаривались встретиться, они становились настоящими друзьями и внезапно в голову пришла мысль, что в борьбе с самыми активными власть перестаралась в силу недальновидности и глупости. Собрав в одном месте, их не запугали, а показали сколько их, какие они. Теперь каждый знал, что не один, что рядом умные, сильные, смелые, что их много и что теперь они вместе. Их объединили как никогда.

Не удержавшись, написал Лене. Пятнадцать суток не так много, да и писем он никогда не писал. Наверное, потому и думал так часто о ней, даже волновался. «Мне что? Сижу тут, или хожу там. Без разницы. А ей домой нужно, придумывать легенду какую-то. Сейчас там предки рвут и мечут. Если… Если дома. Вот будет кино, если она где-то по соседству сидит. Может, хватило ума поутру разойтись. Хотя там тоже ума хватит утром пасти, так что минимум до обеда надо было не вылазить. Может, догадались?», — Руслан чувствовал, как нарастает беспокойство. Но письмо отправил. Благо адрес простым был. Одна улица в деревне, Фрунзе. Ну никак не ошибешься.

Полстраницы. Долго думал, почти заучил наизусть текст, но, перечитав, порвал. Попросил еще один лист бумаги. Снова не понравилось.

— Ты так всю тетрадь мне испишешь, — Слава, один из немногих, кому пришла передача вырвал еще один лист. — Спокойнее. Это просто письмо. Здоров мол, кормят хорошо, прогулки, спортом занимаешься. Позитива побольше. Можешь написать, что администрация очень добрая, книги приносят из библиотеки, внимательно выслушивают жалобы и даже разрешили телевизор.

— Но ведь не разрешили, — голос донесся из того места, которое представляло из себя туалет.

— А ты там не отвлекайся. Надо хорошее писать, тогда есть шанс, что дойдет. Если правду напишешь, то сам дома раньше будешь.

— Он и так дома раньше будет, — тот же голос известил о факте, который был похож на правду.

— Не скажи, — Слава многозначительно покачал головой, чуть выкатив нижнюю губу. — Оно по ходу откроется что-то, залететь опять-таки как два пальца, в общем, добавят и не спросишь за что.

— Да что там откроется? Отсидел и свободен, — о Руслане забыли, и разговор перешел в другую плоскость.

— Святая наивность, — Слава всплеснул руками. — Я уже третий раз по пятнадцать получаю, а у меня еще три марша в запасе. Не уверен, что последние сутки мотаю.

— Ну, ты у нас вообще счастливчик, — голос из туалета не выключался из диалога. — И, кстати, пусть добавят. С тобой тут веселее.

— Я не был рожден для того, чтобы веселить именно вас, — Слава не терял оптимизма даже при том, что сидел больше месяца, и, действительно, каждый раз ему добавляли еще пятнадцать суток, когда он уже собирался выходить. — А вот инстраграмм удалю. Они по фото все восстановили. Надо же было, на каждом марше фотосессию выкладывал. Но, — он поднял вверх палец, — зато девушку нашел. Вот где бы я ее иначе нашел?

— Все отсидишь, и снова на митинг шуруй. Через месяц как раз придется новую искать. Старая, небось, на маршах опять? Ее следом посадят, а разлука она штука такая, непредсказуемая, — оппонент из интересного места уже вышел на середину камеры. — Круговорот, так сказать, любви в природе.

Наконец, письмо было дописано. Кажется, Славик даже облегченно вздохнул, его тетрадь не закончилась в один вечер. Оставалось сидеть семь суток. Время здесь шло совсем не так, как в обычной жизни. Тревожные, беспокойные ночи и дни — странные, вроде и не страшные, но напряженные. И вроде нет работы, но устаешь непонятно от чего. Это не та усталость, от которой мгновенно засыпаешь. Это нервозность и бессонница утомляли. Странное чувство, что ты никто и что в каждую минуту ты можешь оказаться в карцере, можешь быть избитым, можешь получить новый срок. Ты никто, и нет у тебя прав. Не отсутствие свободы, а беспомощность переносилась сложнее всего. «Ничего. Не бьют, не пытают, кормят. Мне даже усилий не нужно прикладывать, чтобы сильным быть. Так что, если не выдержу это, то можно на амбициях крест ставить смело», — Руслан усмехнулся. Слишком много людей прошло перед ним за эти дни, и вдруг стало стыдно от тех мыслей, которые были пару месяцев назад. Сейчас он точно знал, что самое важное — это не сдаваться. Хотя все чаще казалось, что пить действительно проще. Жизнь политических в местах лишения свободы выглядела посложнее. В памяти всплывали слова из повести Шаламова, что выживают в массе своей те, кто знает, как жить там, на воле. Кто имеет четкую цель и ради нее продолжает бороться. «А я? Выжил бы? Вопрос по существу, между прочим. Вот они выжили бы, — Руслан обвел взглядом камеру. — Они знают, что им делать дальше. Понятно, что пару суток продержусь. А потом? А в пятьдесят мороза таскать лес? Да из одежды всего ничего. А потом спать, когда примерзаешь к нарам. Да я тут счастливчик, это как пить дать. Хотя, по рассказам, и здесь прессуют мама не горюй. Но характер нужен. И жить надо», — он пока не мог найти тот смысл, о котором читал, о котором снимали фильмы, которым пронизана вся эта жизнь в неволе. Одно он знал точно — здесь не встать на путь исправления. Здесь задача лишь в том, чтобы выжить. Да и не нужно никому твое исправление, как и ты сам. Потому и завидовали уголовники политическим, что держались они вместе, что помогали, что человечнее. Порой даже казалось, что с пониманием относились. Хотя, кто его знает. Может, это лишь попытка выдать желаемое за действительное.