Последний выключает свет, стр. 33

— Ага. И выложи в Инстаграм, а то участковый не найдет, кто это сделал, — Руслан с готовностью стал рядом, довольно улыбаясь. — Я даже пьяным так не палился.

— Не дрейфь. Я для истории.

Солнце медленно катилось к закату, подкрашивая остывающими лучами верхушки деревьев. Дорога, пустынная и тихая, внезапно вынырнула из темного, навалившегося леса и стало даже теплее от открывшегося в красноватом цвете поля: широкого, пожелтевшего, скорее, даже поблекшего, с черными проплешинами обнаженной земли, с хаотично разбросанными, не вывезенными вовремя тюками соломы. Кто мог, растаскивали их по домам, побаиваясь гнева председателя, но соблазн халявы побеждал страх. Так было всегда, так делали все, и, признаться, давно уже не считали это воровством. Но страх оставался. Он всегда был, он не проходил. Крали и боялись. Боялись соседей, боялись заговоров и колдовства. Делали вид, что не верят, смеялись на людях, но шушукались по вечерам в свете печи и боялись. Генетически, годами вбивались эти истины, создавался фундамент этой страны, этого почитания, этой жизни. Мир куда-то спешил, менялся, осваивал новые технологии, но это там, где-то далеко, не с ними. Не здесь, не сейчас, никогда. Это то, что назовут менталитетом. Это те, кому нужен царь, который будет думать, будет указывать, будет наказывать. Это та вера, которая позволяет жить без веры в себя. Это то, что дает право жить без ответственности за свои слова, поступки, стремления. Здесь все знали, как устроена жизнь, здесь не стоял вопрос поиска справедливости, и здесь свято верили, что любая другая жизнь хуже. Кто знает, быть может, так и устроен идеальный раб. Человек, который даже в грязи умеет найти теплое место, и, самое важное, умеет доказать, что это не грязь, и ничего лучше в мире нет.

Две фигуры. Словно случайно здесь оказавшиеся, неторопливые, будто на прогулке. Наверное, так мог бы выглядеть финал романтической мелодрамы, где уходят они, восторженные и счастливые, в мир своих грез. Наверное, примерно так могли бы прогуливаться семнадцатилетние влюбленные, полные надежд, еще не смеющие прикоснуться друг к другу, но уже связанные невидимой нитью, зыбкой, очень тонкой. А потому страшно нарушить эту гармонию, страшно ошибиться и пусть будет так, только бы быть рядом, говорить невпопад, перебивая, смеясь и вдруг замолкать, многозначительно, выискивая в глазах спутника ответы на вопросы, которые не были заданы, но которые безмолвно висели в воздухе.

Они остановились у ворот, даже не заметив, как дошли до дома. Замерли, не находя слов.

— Меня уже давно никто не провожал, — Лена улыбнулась глазами. — А хочешь, пойдем поужинаем. Ты же голодный. — Она вдруг опомнилась.

— Не заработал сегодня, — Руслан подавил в себе желание немедленно согласиться. — Я обещал Ганьке дров наколоть. Она и накормит.

— Завтра придешь?

— Ну, понятно. Я же работаю здесь. Конечно, приду.

Руслан ушел. Не оборачиваясь, чувствуя, что Лена провожает взглядом. Услышал детский вскрик. «Юля маму выскочила встречать, — подумал про себя. — Ускоримся. Долги нужно отдавать, тем более сегодня спать не очень привычно будет».

«Только бы не выпил. Нужно было домой позвать. Настоять. Я бы проконтролировала. Жаль, если сорвется. Может, догнать? Напомнить?», — Лена прижала к себе дочку, но тревожные мысли не отпустили.

— И где можно было день шляться? — Виктор вышел во двор. — Ни аднаго, ни другога, трутни.

— А чтой-то наш Руслан таки парадны? — мама вышла следом не скрывая, что смотрела в окно. — Вот скажы ты, адкуль ён таки и узяуся? Вроде алкаш алкашом, а прынарадиць, так и гарны хлопец. Тольки одно алкаш. Беспутте, яно и буде беспутте.

Казалось, в последних словах она старалась предостеречь дочку, словно чувствуя что-то. Повисла тишина. Привычный ритм, годами сложившийся, понятный и простой, вдруг пошатнулся. Виктор чувствовал, как и ему передалась тревога, вызванная, скорее, непониманием происходящего, но, как обычно в такие минуты, он лишь грубовато прикрикнул:

— Самая пара. Работы невправорот, что жрать будете? Па весне зубы на полку паложыте.

— Не положим, — Лена тихонько шепнула дочке, чтобы не слышал ворчливый дед, обняла ее покрепче, словно пыталась унять внезапное волнение. — Солнышко, идем домой. Я такая голодная. — Она снова подумала о Руслане, представив, что у него дома нет ничего, и стало еще тоскливее.

Руслан остервенело колол дрова, вкладывая в удары всю силу. Точнее злость. Злость на себя, на этот мир, на судьбу, на все то, что привело в эту деревню. Ганька смотрела на него удивленно, вздыхала и что-то шептала про себя. Наверное, слова какой-то молитвы, понятной только ей самой.

— Видала вас паутру. Ай, ты и красавец, — она сделала ударение на последнем слоге. — И Ленка, скажи, как невеста.

Руслан не отвечал, чувствуя, что слова приятны.

— Уся дярэуня пытае, кто ты таки.

И снова он промолчал, словно не слышал вопрос.

— Моучки ходишь усюды. А я ж бачу, хлопец добры.

— Все, — Руслан отбросил последнее полено. — Долг закрыт, буратино не получился.

— Пашли. Наллю стакан.

— Пить не буду. Покормишь?

— Хиба забалеу? — Ганька посторонилась, пропуская гостя в дом.

— Заболел, — Руслан вошел в дом, помыл руки и присел к столу.

Вопросы удивленной женщины сыпались как из рога изобилия, но Руслан ел молча, улыбаясь, иногда пожимая плечами, иногда кивая головой. Он ушел, оставив еще большее любопытство, превращаясь в настоящую загадку, каких давно не было в этих местах.

Глава 5. Героями не рождаются

Гурвиц и не ожидал, что все получится так быстро. Квартира в хорошем районе, пусть и без ремонта по современным меркам, ушла в три дня, как подал объявление. Нет, ремонт был, и лет пятнадцать назад очень даже приличный. Но… Это было лет пятнадцать назад.

— Наверное, продешевил? — с тревогой он спросил у молодой девушки, риэлтора, которая занималась документами.

— Нет! Что вы! Просто повезло. Как раз покупатель был, и так уж сложилось, — она говорила бойко, уверенно, но развеять сомнения Гурвица не смогла.

Осталось перевезти вещи, организовать какой-никакой ремонт в деревне. Деньги сыну он перевел сразу, почувствовав облегчение от мысли, что все позади.

«Да. Все позади», — он обреченно вздохнул.

— Мне пару дней нужно, — он обратился к новому хозяину, молодому парню. — Вещи там собрать, попрощаться.

— Да что там пару дней. Машину я организую вам перевезти, что надо. Прощаться и ни к чему, чай не в Америку улетаете, — он громко рассмеялся собственной шутке. — Завтра мы уже строителей позвали. Так что некуда тянуть.

— Ну, некуда, так некуда, — Гурвиц, встал, надеясь, что его оставят одного. Делить этот момент прощания с посторонними людьми было невозможно.

Только сейчас стало понятно, как больно уезжать. Здесь прошла жизнь, вырос Денис, здесь все воспоминания с Ниной. Здесь оставалось все то, что не замечалось раньше, и он вдруг понял, как дорога каждая мелочь, как много воспоминаний и как тяжело прощаться. «Ничего, зато вон Денис рад. И вроде как отцовский долг отдал весь. Ну, почти весь. Черт его знает, сколько там этого долга. Был бы он там счастлив. А остальное… А что остальное? Пройдет», — Гурвиц разбирал вещи, вдруг обнаружив, что их невероятно много. Он растерянно смотрел на горы одежды, хотя прекрасно помнил, что почти ничего не покупал с тех пор, как жены не стало. Даже носки, трусы, носовые платки, мелочи, которые, как казалось, постоянно теряются и изнашиваются, постоянно находились в шкафу, словно неразменная монета старой сказки. Это Нина следила за всем, чтобы аккуратно, чтобы «на прозапас». А он? А он жил так, словно ни в чем не нуждался, а на самом деле просто не задумывался о быте. «И не продать, и не выбросить. Может, позвонить кому? Вдруг заберут? Наверное, в церкви нуждающиеся есть? С мебелью понятно», — он обессиленно сел на табурет посреди зала, беспомощно и растерянно. За каждой вещью незримой тенью тянулась история. История его жизни, жизни семьи, которой больше не было. «Бобик сдох», — вспомнились слова того парня, с которым они познакомились в деревне и вдруг показалось, что он теперь понимает, почему пить проще. Не нужно вспоминать, не нужно планировать, есть только сейчас, и в этом счастье. «А может, и лучше? Неделю перебирать, упаковывать, бояться, что нужное упущу. К черту. Быстро и математически выверенно. Денису ничего не нужно. Это понятно. Мне? Мне не на сто лет. Сколько? Ну пять. Или десять? Через десять гантели точно не нужны. Они и сейчас ни к черту. Теплые вещи все беру. Мебель? Диван, комод и отделение стенки. Шкаф там есть. Кресло? Ладно. Беру. Машину новый хозяин бесплатно подсуетил. Видать выселить быстрее хочет. Или правда продешевил? Ладно, теперь поздно. Стол кухонный. Хороший. Беру. Технику? Всю беру. Посуду? Так, на четыре персоны, и этот чайный сервиз. Нина любила его. Чисто в память. Все», — Гурвиц набрал Семена.