Последний выключает свет, стр. 31

В первый момент главный редактор, пусть уже и бывшая, с опаской отнеслась к незнакомцу. Справедливости ради, Руслан и сам не хотел заходить, предложив подождать на улице, но Лена настояла, убедив, что к неожиданным гостям Екатерина Алексеевна относится очень даже положительно. По всему, хозяйка отличалась радушием и пренебрежением к некоторым условностям. Она, очевидно, была из той породы старой гвардии, наверное, даже правильнее сказать, интеллигенции застойного социализма, которые до хрипоты спорили о Бродском и Мандельштаме, читали запретную литературу, восхищались и ненавидели, влюблялись и мечтали строить БАМ. «Нет. БАМ был раньше. Кажись, ей не сто. И Беломорканал уже тоже готов. Слава богу нынешним зекам копать поменьше, а прииски поближе. Хотя тоже не сахар. Все относительно. А молодость у них, все же, была повеселее», — Руслан рассматривал развешанные на стене фото группы ребят, где они корчили рожицы, от души хохотали и даже напряженно думали, застыв над столом, рассматривая невидимую ему картину (или что они там могли рассматривать с такими серьезными лицами). По виду студенты или около того; увлеченные, счастливые и еще верят, что у них все впереди и все получится. «Интересно, все стали успешными? Ну должен же кто-то спиться, кто-то свалить за бугор. Кого-то забудут, а кого-то терпеть не смогут. Потом. Через годы. У меня из группы никого в друзьях. Или это я козел? Может, встречаются где-то, а мне ни слова», — из института не осталось ни единого фото, и в социальных сетях Руслан не появлялся уже давно, потому сейчас не мог понять ощущений, которые испытывает находясь здесь, в гостях у странной женщины. Живой, активной, смелой. Скорее, он завидовал этой атмосфере свободы, этим открытым лицам и представлял ее друзей, таких же увлеченных и свято верящих в идеалы добра и справедливости. «А у меня прозаичнее: самогон на сеновале и дискотека, где иногда били морды, когда становилось совсем скучно. А потом мы делали карьеру. И Бродского нам читать было некогда. И незачем, — словно в подтверждение этих мыслей Руслан заметил томик Мандельштама и рядом Бродского. — То ли от пьянок интуиция проявилась, то ли она так предсказуема, но, кажись, я прав».

В разговор женщин он не вслушивался, точнее, подслушивать не собирался, но слова долетали, а не понять смысл было невозможно. Свобода слова, задержанные журналисты, давление со всех сторон. Кто-то бежал за границу, как помочь тем, кто остался, как донести такую важную информацию и как работать в принципе — темы незатейливы, понятны и логичны, вот только… «Боже, как дети. Всегда, везде, во все времена. Тоже мне, открытие, — Руслан и не планировал вступать в разговор, тем более предложить было нечего. — Сейчас договорятся, заберут двоих, и хрен кому они докажут, что страну спасали. Честные, порядочные, справедливость восстанавливающие — черт, против них мужики с дубинками, здоровые и книг не читающие. Они тут к совести взывают, а там учили бить и не думать, кто перед тобой. Справедливость, здравый смысл… Как дети. Интеллигенция. Да эту интеллигенцию во все времена все старались куда подальше засунуть. От умных одни проблемы. Если б врачи, учителя и прочие лица долго учившиеся, кроме „Муму“ что-то читавшие и думать умеющие не были так нужны стране их бы давно вывели как класс. Две журналистки знают, как жить правильно… Ну-ну. Думаете, те тупые не знают, как правильно. Наивные. Просто правильно — это не выгодно. А не выгодно — значит, не по конституции».

Руслан уткнулся в журнал, единственный, который был на русском языке. Экономика, диаграммы, рейтинги, аналитика — он еще раз взглянул на хозяйку. «Понимаю, почему одна живешь. Я бы тоже сбежал. Перед сном такое чтиво вредно для сна даже тех, кто лежит рядом», — но, поймав случайно взгляд Лены, улыбнулся.

— Может, еще чаю? — Зенчук вскочила. — Кажется, у меня конфеты были.

— Нет-нет. Мне хватит, — Руслан развел руками. «Потом туалет искать. Нет уж», — но это вслух он уже не сказал.

Короткое прощание, слишком серьезное, словно осталось договориться, какой пароль будет при следующей встрече. Подъезд, каких тысяча, но… Что-то изменилось в этом мире, и Руслан только сейчас начал понимать, что упустил что-то очень важное. На стенах листовки, фото журналистов, посаженных и незаконно удерживаемых в следственных изоляторах. Флаги новой страны, уже проснувшейся, расцветающей красно-белой лавиной. Они расклеены в самых неожиданных местах, они на асфальте, не заборах, на беседках и на скамейках. Красно-белая жизнь и люди… Они вдруг стали другими. Они смотрели в глаза, словно задавая вопрос: «А ты? Ты выходишь?». Они улыбались, они сражали вежливостью, они шли прямо, они не скрывали, кто они есть, и это удивляло. Смелость или сумасшествие? Руслан видел, что все не так, но спросил о другом:

— И до чего договорились? — они неторопливо шли по аллее.

— А ты не слушал? — в голосе Лены мелькнуло не то удивление, не то обида.

— Подслушивать — это не самое красивое занятие. Я старался быть тактичным.

— Понятно. У тебя получилось, — девушка вздохнула. — Нужны журналисты. Буду освещать события по мере сил. Фото, статьи, интервью. Сейчас много работы, тем более много каналов закрыты…

— Ты имеешь в виду посадили? — Руслан перебил. — И сейчас планируешь занять их место. Отличный план! А когда тебя посадят, кто будет?

— Всех не посадят, и к тому же, порой лучше сидеть, чем бояться всю жизнь, а потом казнить себя, что не сделал все, что мог. От каждого из нас зависит наше будущее.

— Так в репортаже и расскажешь, — Руслан чувствовал, что начинает закипать. — Не выйдут люди. Регионы не выйдут. Там работы нет, и все всех знают. Там уволят, и тебе кранты. Они и так еле выживают, а попадут в несогласные, в списки неблагонадежных, и останется черта прожиточного минимума. Не выйдут. Их колючей проволокой сейчас обнеси, введи карточки, скажи, что так будет всегда, и никто не заметит разницы. Они привыкли.

— Не привыкли. Они проснулись. Оглянись, люди сдружились, как никогда. Посмотри в глаза идущих. В них любовь, которая объединила всех тех, кто раньше не представлял другой жизни.

— Не любовь объединила. Ненависть, — Руслан чувствовал, что просыпается в нем этот злой, ненасытный и требующий острых ощущений человек, которого он так душил в себе. — Ненависть сильнее. Она и связывает сильнее, и объединяет, и способна на большее, чем любовь. Уляжется, и не будет ничего.

— Уляжется, когда мы победим, — Лена бросила взгляд, под которым можно было сгореть.

— Или нас победят.

— Радует, что все же «нас». Я смогла переубедить? — Лена стала мягче и неожиданно улыбнулась.

— Нет. Я всегда таким был. Проверял, насколько ты сильна в вере.

— И как?

— Плохо, — заметив растерянный взгляд спутницы Руслан добавил. — Плохо, что тормозить не умеешь. На будущее усвой правило: если придется спасать себя, можно все: врать, плакать, унижаться и бежать, между прочим, не стыдно. В камере ты будешь бесполезной девочкой, которая не сможет сеять разумное, доброе, вечное. А сейчас знаешь… — Он заметил вывеску, и в голову пришла шальная идея. — Слушай, давай так, заходим в эту лечебницу. Если прямо сейчас меня зашьют — кодируюсь. Нет… Ну, если нет, то я до вечера не доживу. Ну, выпить реально хочу, и деньги от часов есть. Или сейчас, или никогда.

— Не так, — Лена качнула головой, словно не спешила согласиться. — Это хорошая идея, но давай договоримся без категоричности. «Никогда» звучит слишком обреченно.

— Пошли, там решим, — он решительно рванул дверь, все еще надеясь, что она окажется запертой.

Очереди не было и Руслан, все еще считавший эту затею игрой, в которой не имел шансов, даже испугался. Он растерянно замер, созерцая пустоту у дверей пары кабинетов и девушку на ресепшене, обрадованную визиту гостей:

— Здравствуйте! Чем могу помочь? — она улыбнулась так, что Руслан пожалел о минутной слабости, внезапной и невероятной.

— Нам нужна помощь, — Лена взяла бразды правления в свои руки, и Руслан окончательно понял, что сегодня не его день.