Последний выключает свет, стр. 25

— Реально деньги, власть и постулаты Фрейда, — Руслан закончил речь, которая немного наскучила.

С собеседниками последнее время было не ахти, но излияния разочарованного старика были в тягость. Он прав, но толку от этой правды. Банальные истины, которые никак не изменят жизнь, однообразную и потерянную.

— Вернуть бы молодость, — Гурвиц чувствовал, как кружится от сигареты голова. Приятное ощущение опьянения сменилось тошнотой и гадким вкусом во рту.

— И что? Что ты мог сделать тогда, чего не можешь сейчас? Жениться, нарожать детей и уехать в Израиль?

— Не в этом дело.

— А в чем? В том, что страх никуда не ушел? В том, что жить проще хочется всегда? В том, что хочется дорогую машину, большой дом, кухарку и прочие мелочи? А, когда их нет, говорить, что не завидуешь и тебе оно не надо? Такая туповатая гордость ничего не представляющего из себя мужика в пивной, или высокопарного юнца, неважно. Важно, что продолжается эта игра, где нужно скрыть свою лень, некомпетентность и ужас, животный ужас перед ответственностью. Не той ответственностью, где решается вопрос, какие клеить обои и когда копать картошку, а настоящей. Когда на кону твое спокойствие, определенность и порой сама жизнь. Не так?

— Все логично, но сам ты здесь. На скамейке в глуши. Сделал выбор в пользу определенности? — теперь уже Гурвиц, не стесняясь, добавил в вопрос сарказма.

— Сказать, что будет с этими протестами? — Руслан уже встал, собираясь уходить. — Крепкие парни без знаков отличия и принадлежности, не стесняясь и ничего не опасаясь, разгонят всех. Их пусть и меньше, но они группой. Помнишь, в девяностые, многотысячный рынок держала в страхе пара десятков качков. Пусть тупых, пусть ненавидят их все, но они — сила и наслаждаются вашим унижением. Потом придут другие. Они смоют этих качков в унитаз за ненадобностью и как лишних свидетелей, а сами возьмутся за тех, кто остался, кто засветился, кто ненадежен. Всех инакомыслящих либо посадят, либо заставят молчать. Потом придут к тем, кто считал себя далеким от политики, сочувствующим и даже тем, кто был за них. Когда деньги кончаются, сортировать, кто за кого, смысла уже нет. Потом… А потом не знаю. В истории обычно опять революция начиналась, где уже голодные и злые просто уничтожали все, что так ненавидели, но на примере Кореи видно, что можно и собаками оппонентов рвать, и нормально. Но нам в деревне любая власть по барабану. У нас взять нечего.

— Революция семнадцатого так не считала.

— Тогда нужен был хлеб, а сейчас деньги. Денег в деревне нет.

Руслан ушел, не дожидаясь ответа. Собственно, вроде, как и говорили об одном, но разными словами, да с разных высот. И мог бы много рассказать, и столько знал о жизни чиновничьей, да смысл-то какой? Истины прописные, да перетирать из пустого в порожнее. Да и кто этой жизни не знает: вокруг или пострадавшие или поимевшие от власти. Кто попроворнее, да побоевитее, писать жалобы не брезгует, на очереди времени не жалеет, голос громкий, да наглости не занимать — свое всегда вырвет. С такими и связываться никто не хочет. «Наглость — второе счастье, — на ум пришла старая поговорка. — И мне ее явно не хватило. Или избыток был? Уже и не понять». Руслан упал на кровать. «Черт, утром помыться обязательно. Сегодня же собирался. Не опускаться. Держаться хоть как», — он крыл себя почем зря, но веры в то, что сил держаться хватит, не было.

Не сказать, что выглядеть он стал лучше, но помыться себя заставил и даже поменял белье. По сути пару раз летом он купался, считая, что таким образом и постирался, высыхая прохаживаясь вдоль берега, но это было недели три назад. Коров его вид и состояние не беспокоили, а от людей он и без того старался держаться подальше. К тому же, с определенной вероятностью никто и внимания на него не обращал, что во многом упрощало задачу. Человек-невидимка в масштабах деревни.

Впрочем, день ничем примечательным не отметился. Гость уехал, и даже перекинуться с ним словом не довелось. Лена убежала на работу, пока он готовил мешки для картошки, да чистил плуги. «Зря прихорашивался», — в глубине души Руслан понимал причину, оказаться рядом с молодой красивой девушкой благоухающим не самыми приятными ароматами было стыдно.

Так прошла неделя. Копали картошку, перебирали. К Виктору стянулись дополнительные силы. «Подкрепление», как любил он поговаривать. В основном, из числа тех, кому он потом бесплатно разгонит борозды, перевезет дрова, или еще чем откупится. Но считать хозяин умел. Договаривался сразу, и лишнего у него не просили. «Сверх лимита за отдельную плату», — приговаривал он, когда норовистые сельчане просили чуть задержаться, или внезапно оказывалось, что участок у них больше оговоренного. В период «картофельных войн», как окрестил Руслан особо эмоциональные в плане работы дни, все в доме переводилось в режим повышенной боевой готовности. Лиза нервничала, срывалась на всех. Сам Виктор, кажется, почти не спал, заставляя и Руслана работать до темна. Хозяин никому не доверял, и порой казалось, что он одновременно находится везде. Лена дни проводила на почте, а вечером, едва перекусив, как и все, до ночи занималась хозяйством. Руслан лишь качал головой, вспоминая своих городских подруг. Такую жизни те дамы не могли представить даже в страшном сне. Но подходить не решался. Словно какая-то тайна их связывала, но вряд ли настолько сильно, чтобы думать о серьезном заговоре. А в субботу, вечером разразился настоящий скандал:

— Дожди пойдуть. Перабрать не поспеем. Бурты укрыть, — Виктор методично перечислял список дел на завтра.

— Пап, мне очень нужно. Ты даже не представляешь, как это важно, — Лена, казалось уже взрослая девушка, чуть не плакала от бессилия и унижения в необходимости отпрашиваться из дома.

— Нам и без таго забот с галавой, ящэ и ты са сваими делами важными, — мама даже слышать не хотела о том, что есть что-то важнее уборки.

— Ваши там дела падаждуть, а вот нечага жрать буде, зубы на полку паложиш и рассказики сваи с друзьями такими ж перамалывать будете, — Виктор воспользовался секундной паузой жены, чтобы вставить свое слово.

— А нам еще и дите глядзець. Хоть разарвись, — мама снова взяла слово, сменив исчерпавшего самые веские аргументы мужа.

— Ну, я буду поглядывать, — Руслан неожиданно встрял в разговор. — Что там делов? Перебирай, да поглядывай. Что она там? Не убегит далеко. Правда? — Он моргнул девочке.

— Работы мала? — Виктор обернулся к работнику.

— А что не так? Права на меня купил или уволишь? И вообще, на выходной я при любом раскладе право имею. Почему не помочь? — Руслан представлял себя со стороны и старался говорить без эмоций, подчеркнуто безразлично.

— Езжай, — Виктор бросил дочке со злостью.

Не любил он, когда перечили, и уж тем более, когда покушались на его власть. В этом коротком слове крылась, скорее, угроза, нежели понимание, и Руслан отметил холодный тон хозяина.

«Хозяин. Дожился. И не заметил, как этого шпендика в ранг возвел и полномочиями наградил, — думать о таком невероятном падении было и тяжело, и противно. — Я таким монстрам хребты ломал, а теперь вот у меня хозяин есть. Здравствуй, крепостное право. С таким успехом скоро пойду просить вольную».

— Спасибо, — сзади тихонько прозвучал голос Лены. — Мне правда очень надо.

— На рожон там не лезь. Не к добру тишина. Раз не гребли пару недель, значит, готовились. Не оставят, — Руслан не обернулся.

— Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой, — Лена ответила афоризмом.

— Не люблю коротких умных фраз. От них веет пафосом и высокопарностью. Думать нужно, а не слепо повторять за теми, кто зарабатывал на умении выражаться красиво.

— За словами стоят люди. И слова… Это не просто слова. Так не бывает, что просто взял и придумал. Как ты не понимаешь? — Лена заговорила взволнованно. — Посмотри на тех, кто оставил в истории след. Посмотри на тех, кто стал героем, в чью честь названы улицу, площади. Их жизнь была короткая, но это была жизнь. Умер ты в семьдесят, ничего не оставив, забытый, никому не нужный, и твоя пустая жизнь не интересна никому. Сегодня, завтра, вчера — это не даты. Через сто лет никому не важно, сколько ты прожил. Важно, как.