Заговор братства, стр. 56

Во взгляде Пия Тринадцатого удивление сменил интерес. Он кивнул и встал со своего кресла.

— Идите за мной, кардинал Штренцлер.

Они вышли из кабинета и пошли по коридорам папских апартаментов. Очень скоро папа и его конфидент оказались в маленькой комнате, в которой вообще не было никакой мебели. В противоположной стене была еще одна дверь — массивная, дубовая. Папа открыл ее ключом, который достал из кармана сутаны. За ней находилась небольшая часовня.

— Это мой личный приют, кардинал. Об этой часовне знают всего несколько человек, а ключ есть лишь у меня. Я прихожу сюда, когда меня занимают дела, в которых помочь может только Господь. Пожалуйста, входите.

Папа включил свет, и Штренцлер огляделся. На стене висело большое распятие. В двух метрах от него стояла узкая деревянная скамья. Стены на левой и на правой стороне были украшены несколькими картинами, изображавшими вехи из жизни Христа. Это было не то место, в котором кардинал Штренцлер мог бы почувствовать себя удобно.

Папа подошел к распятию и опустился на колени. Сложив руки, он произнес короткую молитву, затем сел на скамью и требовательно посмотрел на кардинала.

Штренцлер тоже помолился и сел рядом с понтификом.

— Ну, кардинал, рассказывайте. Единственный свидетель здесь, как и всюду, наш Господь.

Штренцлер молчал. Всю прошедшую ночь он продумывал этот разговор и его возможные последствия. В конце концов, было неважно, с каких слов он начнет. То, что он намеревался сказать Пию Тринадцатому, было поистине чудовищным. Ни один папа нового времени никогда не слышал ничего подобного.

— Святой отец, наступил момент, которого я боялся несколько десятилетий, но которого и ждал. Это длинная история, и тем не менее я не могу пропустить ни одной подробности. Я не преувеличиваю, говоря, что это важно для самого существования католической церкви.

Человек в белой сутане с интересом посмотрел ему в глаза и спокойно сказал:

— Господь пожелал, чтобы вы нашли путь в Ватикан. Он так расположил дороги нашей жизни, что мы встретились. Иисус привел вас сегодня ко мне. Я слушаю.

Кардинал Штренцлер глубоко вздохнул.

— Ваше святейшество, во все структуры католической церкви, даже в римскую курию, проникли члены тайной организации — братства симонитов, которое почти пятьдесят лет назад поставило себе цель получить власть над церковью. Я высокопоставленный член этого братства, и вчера вечером я получил приказ убить святого отца.

Слова были сказаны! Кардинал Курт Штренцлер пережил одно из редких мгновений, когда на лице Пия Тринадцатого появилось простое человеческое чувство — ошеломление.

Несколько секунд они сидели неподвижно и молча смотрели друг на друга. Потом папа медленно опустил голову и сложил руки. Штренцлер ждал. Прошла минута, другая. Пий Тринадцатый снова поднял глаза на своего собеседника. В них была безмерная усталость.

— Кардинал, я знаю вас давно. Я не думаю, что вы человек, склонный к фантазиям. Должен признать, что не понимаю того, что вы мне сейчас сказали. Поэтому прошу вас рассказать мне всю вашу длинную историю.

Он откинулся на спинку деревянной скамьи и закрыл глаза. Штренцлер начал говорить.

Как когда-то в римском кафе, он вспоминал о том, что пережил в трехлетием возрасте, о том, что последовало дальше и о жертве своей матери, которая отдала сына, по сути, чужому человеку, чтобы ее ребенок был в безопасности. С этого места рассказ отличался от фальшивой версии, которую Штренцлер рассказал епископу Корсетти.

Знакомый его матери жил не в Южной Африке, а на юге Германии. Его звали Герхард Гёрлих, и он действительно был богобоязненным человеком.

Кардинал сказал и об этом:

— Епископу Корсетти я поведал неточную версию своей биографии, ваше святейшество, но, к сожалению, у меня не было другого выхода, потому что глава братства потребовал познакомить его с епископом. Я не мог противоречить ему, чтобы не возбудить у него подозрения.

Затем он продолжил:

— Ваше святейшество, я ненавидел отца за то, что он сделал. Это ненависть долгие годы была направлена исключительно на него. Только когда я стал подрастать, мое чувство изменилось. В какой-то момент я понял, что отец был всего-навсего марионеткой. Настоящими преступниками являлись другие. Они беспрерывно разжигали ненависть и ослепляли людей еретической символикой и болтовней о расе повелителей и недочеловеках. Они проповедовали расовую ненависть. Я поклялся, что буду бороться с ними. Я сделал это целью своей жизни. Потом, когда я был еще молодым священником, со мной как-то завел разговор другой священнослужитель. Он спросил меня, доволен ли я церковью в том виде, в котором она существует. Я сделал вид, что меня это интересует, и он продолжил беседу. В ее ходе выяснилось, что внутри католической церкви есть, так сказать, группировка, выступающая за реформы.

Он говорил мне о праве женщины самой решать, рожать ей ребенка или не рожать, о праве католических священников жениться или не жениться и многое другое. Я понял, что должен довести все это до сведения моего епископа. Затем этот молодой человек сказал нечто, что меня насторожило. Вот его слова: «Задача церкви не в том, чтобы помогать чернокожим в Африке, которые ничего не делают — только плодятся, а потом лежат в тени и ждут, когда священник принесет им деньги, пожертвованные храму».

Я очень удивился, услышав это из уст священника, и спросил его, что точно делают его единомышленники и каковы их цели. Он не стал объяснять и пригласил меня на встречу. Там я узнал несколько больше о представлениях этих людей, но никакой речи о братстве еще не было. Несмотря на бестактность, с которой со мной заговорили, они вели себя очень осторожно. Прошло полгода, прежде чем я в первый раз услышал о братстве симонитов.

Я пожелал стать членом этой организации. Прошел еще целый год, прежде чем мне удалось лично встретиться с главой братства симонитов, Магом, Фридрихом фон Кайпеном. Мне сразу бросилось в глаза, что он очень умен, но стоит на грани помешательства. После этого разговора я понял, какова моя миссия. Братство симонитов олицетворяло собой все то, что до глубины души было мне противно, и представляло реальную угрозу церкви.

Папа снова открыл глаза и приподнял руку.

— Я хорошо помню о реформистах, как мы их называли между собой. И помню, что вы по мере своих сил помогали нам выявить всех этих людей. Почему же вы тогда не рассказали нам о братстве? Это было вашим христианским долгом.

Осознавая свою вину, кардинал Штренцлер опустил глаза.

— Во время одного из своих визитов в Германию Фридрих фон Кайпен позвонил мне. Мы встретились в Аахене, и он рассказал о своей идее. По его указанию я должен был выдать некоторых симонитов конгрегации вероучения, чтобы получить возможность встретиться с епископом Корсетти и с вами в вашей тогдашней должности.

Тогда не имело смысла никому ничего говорить о братстве, ваше святейшество. Фридриха фон Кайпена нельзя было привлечь к ответственности. Не было никаких доказательств. Братство очень хорошо организовано. В свое время у них был свой интернат, в котором они воспитывали учеников, которые потом стали студентами на факультетах теологии и священниками. В тот момент в рядах церкви были сотни, если не тысячи таких священнослужителей, не говоря уже о тех, кого они обратили. Однако большинство из них держалось в тени, и их нельзя было обвинить ни в чем крамольном.

Штренцлер внутренне собрался и опустился на колени перед распятием. Покорно склонив голову, он сказал:

— Я знаю, что допустил много ошибок, ваше святейшество, и прошу Господа о прощении. Было слишком самонадеянно с моей стороны думать, что я один смогу противостоять опасности, но всю свою жизнь я не хотел ничего другого, кроме как уберечь церковь от этого братства.

Пий Тринадцатый движением руки указал, что кардинал может снова сесть. Потом он задумчиво проговорил:

— Почему вы рассказываете мне все это именно сейчас, Штренцлер? Разве братство и этого вашего Мага можно в чем-нибудь обвинить? Что у нас есть, за исключением вашего свидетельства, которое вы могли сделать уже тогда?