Луна в тумане, стр. 69

— Вы на Окинаве уже десять лет?!

— О да! Согласно установлениям служащие дзайбан-бугё сменяются раз в три года. Но, похоже, князь Симадзу считает, что здесь я приношу больше пользы, чем где бы то ни было еще. Опыт, знаете ли…

— Десять лет? Возможно ли, что князь все же решил подготовить вам замену?

— В лице собственного сына? Увы, я снова не могу ответить на ваш вопрос. Если и так, князь не счел нужным сообщить мне об этом.

— Прошу вас, продолжайте.

Разумеется, Мунэнобу занимался не только делами. Было бы даже странно, если б молодой господин не находил времени для увеселений. Впрочем, меру он знал: никто не смог бы упрекнуть княжича в праздном образе жизни. Время от времени его также приглашали на официальные и неофициальные приемы члены королевской семьи — одзи и андзи, высшие аристократы Окинавы. Приглашения Мунэнобу принимал, не отказывался, хотя установленные правила строго ограничивают общение с местными чиновниками вне службы. Но вы же понимаете: сын князя — это особый случай!

Такому дозволено многое.

На банкетах в замке Сюри его угощали по этикету принцев крови: одно мясное блюдо, три супа, одна закуска, одно блюдо из овощей, одно блюдо сладостей. Выпивки, впрочем, разрешалось без счета.

Ничто, как говорится, не предвещало, но девять дней назад случилось страшное несчастье. Близко к полуночи стражники у ворот услыхали женский крик, несшийся из покоев Мунэнобу. Крик повторился, и тогда, рискуя навлечь на себя гнев княжича, стражник Тиба Тода решил выяснить, что происходит, и не нужна ли помощь. Он поспешил в покои, где обнаружил забившуюся в угол девицу, а также безжизненное тело княжеского сына.

Девицу быстро опознали: Тира, дочь Нагусику Тинэна, местного пэйтина из села Ямамура. Он снабжал служащих ведомства лекарскими снадобьями.

— Простите, что снова перебиваю. Пэйтинами на Окинаве называют местных самураев, если я правильно запомнил?

Это слово я впервые услышал на корабле и не преминул выяснить его значение.

— Вы правы.

— Как же самурай может изготавливать и продавать лекарства?! Разве он аптекарь? Это неподобающее занятие для воинского сословия!

— Только не для Окинавы, Рэйден-сан. Согласно «Указам Ханэдзи», составленным регентом Ханэдзи Тёсю около двадцати лет назад, здешние пэйтины, стесненные в средствах, имеют право заниматься ремеслами, торговлей — и даже возделывать землю, как крестьяне! — без выхода из сословия. Тут многие так живут. Всё лучше, чем идти в разбойники, не находите? Тот же Нагусику Тинэн вместе с сыновьями, насколько я знаю, торгует не только лекарствами, но и дровами. Вероятно, еще чем-то, я не уточнял. Могу лишь добавить, что Нагусику — тикудун-но пэйтин, то есть самурай низкого ранга.

Мне вспомнился ронин-старьевщик Кэндзиро. Ну да, у нас запреты тоже не особо соблюдаются. А на Окинаве это вообще в порядке вещей — разрешено особым указом!

— Говорите, сыновья и дочь? И все в семейном деле?

Зачем я об этом спрашиваю? Привычка. Любая мелочь может оказаться важной зацепкой. Главное, не утонуть в мелочах.

— Два сына и дочь. Все трое помогают отцу. Вернее, дочь уже не помогает. Дочь громогласно заявляет, что она — это он, Симадзу Мунэнобу. И делает это весьма убедительно, как по мне. С рядом подробностей, которые… Впрочем, подробности вы сами сможете выяснить в ходе дознания.

— Что с телом господина Мунэнобу?

— В смысле?

— Раны, синяки, следы борьбы? Признаки отравления?

— Ничего такого. Кстати, мы сохранили тело до вашего прибытия.

Девять дней. Я невольно содрогнулся при мысли о том, в каком состоянии должно находиться тело, пролежав столько времени в здешнем климате.

— Вы крайне предусмотрительны. Мы немедленно осмотрим тело, после чего приступим к допросу. Прошу вас послать за тремя свидетелями, наиболее близко знакомыми с Симадзу Мунэнобу. Еще мне понадобится стражник, который первым обнаружил случившееся.

— Тиба Тода ждет за дверьми. Он и проводит вас к телу. А я тем временем пошлю за двумя свидетелями. Третий свидетель — я сам.

2

«На что там любоваться?!»

— Давайте я благовония зажгу, господин дознаватель. Воняет тут, уж извините…

Тиба Тода оказался предусмотрительным малым: прихватил с собой фонарь и курильницу. Из курильницы торчала дюжина тонких ароматических свечей, из-за чего она напоминала ежа.

— Да, конечно.

Тиба принялся зажигать свечи — все подряд, не мелочась. Широно тем временем зажег два фонаря: тот, что принес Тиба, и тот, что обнаружился у входа в погреб. Чем больше света, тем лучше. Быстрее осмотрим тело — быстрее выберемся на свежий воздух. Мерзкий сладковатый запашок ощущался даже тут, у входа, через закрытую дверь.

— Когда вы вошли, — поинтересовался я, — она была одета?

— Она? А-а, вы про Тиру? Да, одета.

— Полностью?

— Полностью. Одежда темная, простая… Обычно она ярче одевалась.

— Обычно? Вы ее знали?

— Видел, да. Она с отцом и братьями приходила. Красивая девка!

— Лекарства приносила?

— Ага! Мы тут все время лечимся: от простуды, от лихорадки, от живота…

— И что, хорошие снадобья?

— Да, помогают.

Как в здешнем климате можно простудиться, для меня осталось загадкой.

— Тира сидела в углу?

— Да.

— А Мунэнобу?

— А господин Мунэнобу уже мертвый был. Лежал он, понимаете?

— Где лежало его тело?

— На постели.

— Лицом вверх? Вниз? На боку?

— Лицом вверх.

— Мунэнобу был одет?

— В нижнее кимоно. И нож в руке держал, вот!

— Нож?!

— Да, господин дознаватель! Охотничий ножик: большой, острый. Так в рукоятку вцепился — мы еле пальцы разжали!

Надо будет взглянуть на этот нож.

— На лезвии была кровь?

— Нет, что вы! И ран не было. Ни на господине Мунэнобу, ни на девице. Господин Кабаяма лично проверял, и Сэтору с Масаши. Я тоже смотрел… Вот, готово. Можно заходить… Или, может, не надо, а? На что там любоваться?

— Думаете, мне хочется туда входить?

Я поглубже вдохнул ароматный дым благовоний и взялся за дверь.

В погребе оказалось заметно прохладнее, чем снаружи. По мере спуска по земляным ступеням делалось все холоднее. Увы, вместе с прохладой усиливался и трупный запах. Тиба с Широно несли фонари, я же завладел курильницей и поднес ее к самому носу.

Это помогало, но не до конца.

Вскоре мы оказались в помещении четыре на семь шагов, с потолком, укрепленным подпорками и поперечными балками. Стены обшили досками, а в целом подземелье смахивало на погреб дедушки Тацуи. Сходство усиливалось тем, что оба погреба служили жилищем мертвецам.

На земляном возвышении стоял плетеный закрытый короб.

Мы сгрудились вокруг. Широно и Тода подняли фонари повыше, я сунул нос в курильницу, едва не обжегшись, закашлялся — и решительно откинул крышку.

Короб был доверху наполнен полупрозрачными белыми кристаллами. В свете фонарей они вспыхнули россыпью драгоценных камней. Лёд?! Где они раздобыли столько льда в такую жару?! И почему лёд не тает?

Не лёд. Соль.

Под верхним слоем смутно угадывались контуры человеческого тела.

Волна зловония накрыла меня с головой. Я с трудом сдержал рвотный позыв. Видя, что творится со мной, Широно молча взял деревянную лопатку, лежавшую рядом с коробом, перехватил фонарь в левую руку и принялся разгребать соль.

Тиба рыть не помогал: стоял, подсвечивал.

Вскоре из-под соли показались лицо и торс мертвеца, облаченного в нижнее кимоно из тонкого хло̀пка. Тело вздулось, синюшно-желтая кожа была туго натянута. Не выдержав, я отвернулся.

— Ничего такого, — словно сквозь вату, донесся до меня ровный голос Широно. — Я не вижу никаких прижизненных повреждений.

— Закрывайте! — выдавил я.

Прежде чем закрыть короб крышкой, Широно вновь засыпал покойника солью.