Луна в тумане, стр. 63
Звенели они тихо — пока не подберутся вплотную к твоему уху, и не услышишь.
Женщина закричала снова.
Тиба встал:
— Посиди тут, я скоро.
— Ты куда? — Рю снова зевнул. — Чего тебе не сидится?
— Пойду доложу дзайбану [34]. Неладное творится, сердцем чую.
Рю засмеялся:
— Ага, доложи. Если спит, так разбуди.
— И разбужу! — упорствовал Тиба. — Да он и сам уже не спит, точно тебе говорю.
— Ты доложишь, а господин Кабаяма тебе за это рисовый колобок в рот положит. И рукой прямо в глотку запихает, до самой задницы. Тебе что, больше всех надо?
— Больше, — не сдавался Тиба. — Мы стражники, нам положено бдить.
— Вот и бди, не нагрянет ли враг, — Рю потянулся, хрустнув плечами, и мелко захихикал: так ему понравилась безумная идея про врага. — А ежели в домах кто орёт, так это не наша забота. Вдруг у бабы брюхо пучит или еще что по женской части? Вот и страдает.
— Жди, — отрезал Тиба. — Доложу и вернусь.
— Ты сперва в дом княжича загляни, — посоветовал Рю. — Увидишь, что там, и все поймешь. Может, и не надо никому ничего докладывать.
— Тоже верно, — согласился Тиба. — Может, и не надо.
И быстрым шагом направился к дому, где жил Симадзу Мунэнобу.
Когда он зашел в жилище, предварительно окликнув княжича и не получив ответа, то в самом скором времени вся усадьба, от ворот до дальней кухни, услышала, как кричит мужчина. Тиба Тода вопил так, что у каждого, кто лишился сна, холодок пробежал по спине, а все волоски на теле встали дыбом. Люди горохом посыпались наружу, не успев сменить ночные кимоно на более достойную одежду, — шпильками волосы заколоть, и то не успели! — а Тиба все кричал и кричал.
В дом, однако, никто зайти не решился. Стояли во дворе, переминались с ноги на ногу; вздыхали, боясь проронить слово. Ждали дзайбана, и он пришел.
— Что такое? — взойдя на веранду, спросил господин Кабаяма.
— Беда! — отозвался Тиба. — Великая беда!
Господин Кабаяма шагнул в спальню княжича — и откликнулся эхом:
— Беда! Великая беда!
— Нож! — громко спросил Тиба. — Нож убрать или пусть лежит?
Господин Кабаяма долго молчал. Его молчание прерывалось лишь бормотанием женщины и хриплым дыханием стражника. Похоже, если бы Тиба задал свой вопрос тише, так, чтобы не услышала толпа во дворе, то дзайбан велел бы прибрать нож куда подальше и забыть о нем. Но Тиба и не подумал понизить голос, а это все меняло.
— Не трогать! — велел господин Кабаяма. — Ничего не трогать, пусть лежит, как есть. Слуг не пускать, уборки не делать. Все только с моего дозволения. Ясно?
— Слушаюсь! — гаркнул Тиба.
Женщина заплакала.
2
«Надеюсь, этот молоток не для меня?»
В ворота постучали.
— Да! — откликнулся я. — Сейчас!
Еще минуту назад я возился на веранде — менял доски ограждения, изъеденные древоточцами, на новые, купленные загодя у местного плотника. В руке у меня был молоток, во рту — пучок гвоздей. Вот так, с молотком и гвоздями, я прыгнул через перила, бегом пересек двор и распахнул ворота, едва не сбив с ног человека, стоявшего на улице.
За воротами стоял господин Сэки.
Рот мой открылся, гвозди выпали. Я опустил взгляд, поднял, снова опустил, в растерянности не понимая, что мне делать и что говорить. Хотелось провалиться сквозь землю — пустые мечты!
— Подберите гвозди, — строго велел старший дознаватель. — Они денег стоят, нечего имуществом разбрасываться.
Я подчинился.
— Надеюсь, этот молоток не для меня? — Сэки Осаму был серьезен, как никогда. Лишь в глазах его, на самом донышке, прятались лукавые искорки. — Я, конечно, не против помолодеть, перебравшись в ваше тело. Но вряд ли вы доставите мне такое удовольствие, стукнув начальство по голове. Так, Рэйден-сан?
— Так, — согласился я. — Не доставлю.
А что я должен был сказать?
— Вы позволите войти?
— Разумеется! — опомнился я. — Окажите мне честь!
И посторонился.
Господин Сэки встал посреди двора и начал осматриваться. Сейчас он был похож на покупателя, который самым придирчивым образом изучает жилище, выставленное на продажу, и прикидывает, стоит ли оно запрошенной цены.
— Давно я у вас не был, — наконец произнес он.
Я кивнул.
Вообще-то старший дознаватель был у нас всего один раз — в те злополучные дни, когда умерла моя бабушка, совершив внезапное фуккацу прямиком в тело моего отца, напоившего мать ошибочным лекарством. Сэки Осаму тогда провел дознание, а я внимательно следил за процессом, что изменило напрочь всю дальнейшую судьбу Торюмона Рэйдена.
— Вижу, вы перестроили дом, — заметил господин Сэки. — Перестроили? Нет, я ошибся. Вы фактически поставили новый на месте старого.
Он прищурился:
— Веранда, помнится, раньше была только с фасада, а теперь — вокруг всего строения. Ага, вон и кура для хранения ценностей. И крышу приподняли, хвалю. Это хорошо, просторное жилье — залог добрых отношений в семье.
— Вы помните, как тут было раньше? — удивился я. — Столько времени прошло…
Он улыбнулся, не ответив.
Я хотел пригласить его пройти в гостиную, задним числом укорив себя за то, что не сделал это раньше, но тут на веранду вышла моя матушка — и все завертелось, не оставив мне и шанса поучаствовать в этом урагане вежливости. Пав на колени, матушка отвесила гостю нижайший поклон, после чего, не вставая, стала умолять старшего дознавателя почтить нашу обитель своим благородным присутствием.
Получив отказ, она не угомонилась, пока не получила три отказа, один за другим, и убедительную просьбу не беспокоиться, приняв господина Сэки как друга семьи, на веранде.
К этому времени на веранду уже вылетел двойной вихрь — О-Сузу с бамбуковым столиком и Каори с двумя раскладными матерчатыми табуретами. На табуретах мы с Сэки Осаму и расположились друг напротив друга, словно два полководца, коротающие время перед битвой за игрой в го. Следом вынесли дымящуюся жаровню, нет, пару жаровен, дабы обогреть наши зябнущие ноги — шутка ли, месяц хризантем [35], скоро зима! Ага, вот и поднос с чайником и чашками, блюдца и мисочки с закусками…
И женщины растворились на заднем дворе, не смея более обременять нас своим присутствием.
Краем уха я отметил, что стук топора, который несся оттуда, почти сразу смолк. Очевидно, что Широно, рубивший дрова про запас, узнал от женщин о высоком визите — и со свойственным ему благоразумием решил не лезть на глаза начальству, мешая нашей беседе, и ничем не выказывать своего присутствия.
Следом вышел отец.
Поприветствовав господина Сэки, он объявил, что приносит глубочайшие извинения за то, что пренебрегает законом гостеприимства, всем сердцем осознает свое ничтожество, но в управе его ждут неотложные дела, а служба, как известно, превыше всего.
— О да! — подтвердил старший дознаватель. — Служба, понимаю. Вы истинный образец самурая! Нам следует брать с вас пример.
В устах человека, отлично знавшего, что на самом деле он говорит сейчас с моей бабушкой, это прозвучало двусмысленно.
В управе отца, как было мне хорошо известно, сегодня никто не ждал. В додзё сенсея Ясухиры, где отец обучал молодежь боевым искусствам, он должен был явиться только к вечеру. Но мой многоопытный родитель отлично понимал, что приход в наш дом такого человека, как Сэки Осаму, да еще и без предупреждения…
Короче, отец тоже оставил нас наедине.
В спальне заплакала маленькая Момико. Ран принялась ее укачивать, что-то напевая вполголоса. Эти двое были единственными, кто никуда не пошел по понятным причинам. Ой, я же забыл вам сказать! У меня родилась дочь! Представляете?
Если честно, я до сих пор не могу в это поверить.
3
Два острова — один остров
— Поздравляю вас, Рэйден-сан, — проницательный господин Сэки поднял чашку с чаем так, словно это была чашка с саке, а он собрался произнести тост. — Пополнение семейства — есть ли что-то лучшее в новом доме? Кого вы обрели? Сына? Дочь?