Загибать пальцы он не стал. Вместо этого ухватил палочками ломтик маринованного имбиря и отправил в рот. То, что старший дознаватель жует во время рабочего обсуждения, как нельзя лучше говорило о его состоянии.
— Не просто отказ, — добавил я. — Общий, одновременный, хорошо согласованный отказ. Да еще такой, что способен противостоять угрозам сёгуна. Уверен, он был спущен нашим коллегам сверху. Нам-то с вами хорошо известно, кто имел право отдать подобный приказ столичной службе Карпа-и-Дракона, да еще и вопреки требованиям великого господина. Но вы сказали: «Казалось бы, главное…»
Я позволил себе улыбнуться:
— Что же главное на самом деле?
— Несуразности, Рэйден-сан. Мелкие несуразности в работе наших коллег. Вам они ничего не напоминают?
Сцена 2
Выходят дознаватели столичной службы Карпа-и-Дракона. В их руках листы бумаги и кисточки для туши.
Хор:
Мы чиновники,
ведающие перерождениями,
дознаватели Карпа-и-Дракона.
О монахи,
святые монахи,
убитые и воскресшие!
Мы опросили вас по всем правилам,
задали вопросы, получили ответы.
Не все из вас были молчаливы,
не все скрыли суть моления,
кое-кто проговорился —
и мы ужаснулись.
Бросили наши кисти,
разлили тушь на бумагу,
побоялись запятнать себя святотатством.
Рэйден:
А несуразности?
Ошибки в архивах, в записях?
Так было у нас в Акаяме,
так было у вас в Эдо!
Когда это началось?
Хор:
Два месяца назад,
два мерзких, отвратительных месяца,
и даже больше.
Сэки Осаму:
Удивительное совпадение!
Едва началось моление,
как столичный Карп-и-Дракон
и Карпы-с-Драконами в провинции
пошли вразнос,
столкнулись с ошибками,
утонули в мелких несуразностях.
Что же стряслось?
Хор:
Не можем,
не смеем,
молчим, молчим, молчим.
Взмахивая кисточками для туши, дознаватели покидают сцену. Остается один — святой Кэнсё, верховный глава службы. Лик его скрыт гладкой маской, на которой не вырезаны черты лица. На маске играют тени и блики от фонарей, создавая иллюзию гримас.
Кэнсё:
О, преступное моление!
Закон не изменился,
но закон закачался.
О, дом закона!
По стенам пошли трещины,
в стропилах завелись древоточцы,
в погребах воцарилась сырость и плесень.
Дрожали сваи,
как при землетрясении,
дымилась кровля,
как при пожаре в городе,
когда искры залетают с разных сторон.
Сэки Осаму:
Кэнсё:
Кто первым заметил дрожь закона?
Мы, дознаватели,
чиновники, ведающие фуккацу.
Ошибки, сказали мы,
несуразности, сказали мы,
помарки, описки, накладки.
Рэйден (делает круг по сцене):
Откуда нам было знать?
Как мы могли проведать?
Слепые, глухие!
Кэнсё:
Слепые, глухие!
И я был слеп,
я был глух,
пока не узнал,
что сулит мне завтрашний день.
Я-то думал, волей сёгуна
Меня отправят в храм Дзодзё-дзи
молиться, как и прочих,
а после отрубят голову,
чтобы я молился лучше, ревностней.
О, нет, меня собрались везти на остров Госю,
остров Пяти Провинций,
На Акаяму, одинокую Красную гору,
на место древнего пожара,
дабы разжечь пожар новый!
Сэки Осаму:
Неслыханная дерзость!
Немыслимая глупость!
Рэйден:
Не один монастырь Хонган-дзи,
бившийся до последнего монаха-воина,
был сожжен дотла князем Ода,
демоном-повелителем Шестого неба,
Врагом Будды.
И у нас в Акаяме шли смертельные бои.
Кэнсё:
Рэйден:
На Красной горе близ пепелища,
на поле крови,
святой Кэннё, настоятель Хонган-дзи,
воззвал к будде Амиде, умоляя прекратить резню,
и был услышан.
Там был дарован новый закон!
Кэнсё:
О да!
Новый закон, великое благо!
На гору, где молился мой предок,
сёгун возжелал привезти и меня,
недостойного потомка,
дабы я молился наоборот,
плыл против течения,
шел против святого пращура,
как боец против бойца.
Что я мог сделать, как поступить?
Сбежать, и только!
Скрыться в тени деревьев,
встать на тайные тропы,
сделаться ветром в ночи…
Рэйден:
Есть приказы, которых нельзя ослушаться.
Есть люди, которым нельзя не подчиниться.
Есть цели, которых нельзя достичь.
И все же вы ослушались,
Все же не подчинились,
Сбежали, скрылись.
Хвала вам!
Кэнсё:
Позор мне!
Мой побег — пыль в урагане,
муравей под ногой.
Все, что смог я,
все, что сделал, —
запретил столичной службе ставить подписи
на грамоты фуккацу,
документы о перерождении.
О, беда, большая беда!
