Луна в тумане, стр. 41

— Да, я слышал. Есть ли способ его отменить? Изменить?

Кисида-старший задумался.

— Есть, — после длительного молчания сказал он. — Надо подать прошение князю Сакамото. Если князь согласится дать этому негоднику другое имя и фамилию, а также другую должность, приговор утратит силу, поскольку был вынесен в отношении другого человека.

— Другую фамилию?

— Да. В любом случае я потеряю сына, но он сохранит жизнь.

— Умоляю вас отправить прошение князю.

— Нет.

— Нижайше прошу вас сделать это.

— Не просите.

— Вы оскорбите меня своим отказом.

— Только ради вас, господин Уно. Дальше все будет зависеть от ответа из за̀мка.

Три раза. Этикет соблюден: трижды Кэндзиро просил, на третий раз судья согласился. Когда я услышал приговор, я побледнел, когда же услышал о прошении, способном избавить Таро от смерти, кровь прилила обратно к лицу.

Можно было не сомневаться, что прошение судья Кисида заготовил заранее, вместе с приговором.

Он сильно рисковал. Старьевщик мог и не знаться с милосердием. В конце концов, Кэндзиро Уно — не Тысячерукая Каннон! Тогда опозоренный Таро умер бы на рассвете. Князь еще может отказать в прошении. Тогда Таро все-таки умрет. Хорошо, допустим, судья уверен, что князь не откажет…

Сына Кисида-старший лишится в любом случае. Даже если Таро после помилования зайдет к отцу в гости — порог переступит чужой человек. Я представил, как прихожу к отцу под другой фамилией, взятой ради сохранения моей жалкой жизни. Распахиваю ворота, вступаю на двор: отец, матушка, Ран, Каори… Нет. Есть вещи, которые лучше не представлять.

Живые вещи. Убийственные вещи.

— Я не приглашаю вас в дом, — сказал Кэндзиро. — Я стыжусь своей бедности. Кроме того, я болен. В моем жилище дух несчастий и запустения. Не хотелось бы, чтобы он осел на вас, господа. Спасибо, что посетили ничтожного старьевщика.

Уходите, услышал я.

Это было лучшее из возможного: уйти и забыть. Хотя забыть — это вряд ли.

4

Два весёлых самурая

Мы с господином Сэки пили саке.

Да, в рабочее время. Можно сказать, с утра. Да, прямо в кабинете начальства. И не просто саке, а «большой гиндзё» с фруктовым ароматом. И не просто пили, а господин Сэки угощал. Я бы сказал про нас — «два веселых самурая», но сказать такое вслух было бы неслыханной дерзостью, и даже подумать такое было немыслимой глупостью.

Поэтому я ничего такого не думал и вслух не говорил.

Я все ждал, когда начнется театр, как часто бывает со мной, но театр не начинался. А может, это и был театр, но иной, незнакомый, из прошлых, давно забытых, или будущих, еще не наступивших времен.

А может, я еще недостаточно выпил для театра.

Ожившие вещи и прочие ужасы, сопутствовавшие истории дядюшки Кэндзиро, мы не обсуждали. Ее как бы и не случилось, этой истории. Разве что господин Сэки время от времени спрашивал:

— Так что, никакого дела?

— Никакого, — подтверждал я.

— И никакого отчета?

— Ни малейшего, — соглашался я. — Ни устного, ни письменного.

— И нас это все — ну, вы поняли! — совершенно не касается?

— Даже краешком, — уверял я.

— Вы поймите, я не для себя интересуюсь. Час назад приходил посыльный из суда, от судьи Кисиды. Судья интересовался, существует ли дело, к которому могла бы иметь отношение его семья. Я заверил Кисиду, что в нашей службе нет и не было дел, связанных с его почтенным семейством.

— И правильно сделали. Откуда у нас такие дела?

— Там какие-то неприятности с сыном судьи. Не слыхали?

— С секретарем? Нет, не слышал. А что с ним?

— Точно не скажу. Думал узнать у вас.

— Как жаль! Увы, мне ничего не известно.

— И это к лучшему. Ваше здоровье, Рэйден-сан!

— Примите мое уважение, Сэки-сан!

Я сидел за отдельным столиком, ближе ко входу. Столик принес слуга, а заодно — мягкую подушку. Великая честь! Господин Сэки расположился за своим рабочим столом, перед стеной с изображением карпа. Помимо чашки и бутылочки саке, перед начальством лежала плоская коробка из плотного картона. Сэки Осаму периодически доставал из нее какую-то гравюру, выполненную на красной бумаге, любовался ею и прятал обратно.

Хотелось спросить, что это за гравюра, но я не решался.

— Мой почтенный отец — коллекционер «картин плывущего мира», — похоже, господин Сэки уловил мой интерес и был не против его удовлетворить. — Он еще жив, хотя и немолод. Вот, у меня есть чем его порадовать. Сегодня принесли заказ из книжной лавки. Хотите взглянуть?

— Почту за честь, — откликнулся я.

Не передавая драгоценный оттиск мне в руки, начальство развернуло гравюру лицевой стороной наружу. Клянусь, я чуть не упал с подушки. На красной бумаге от левого края к правому скакал бодрый и жизнерадостный зонтик из соломы. Широкая шляпа на спицах, худющее тело-ручка, единственная «нога», похожая на две плотно сведенные ноги…

Зонтик был счастлив. Он нашел утраченного хозяина.

Фоном служил пейзаж, в котором я узнал двор дома Таку Миуры.

— Мой отец, — продолжал господин Сэки, списав мое потрясение на восторг от встречи с искусством, — особо выделял работы Хисикавы Киёмото. Утверждал, что в бытовых сценках ему нет равных. Очень давно о господине Хисикаве ничего не было известно. Полагали, что он умер. И вот нате вам! — новая работа после длительного перерыва.

Начальство вернуло гравюру в коробку.

— В лавке сказали, что художник не один десяток лет прожил отшельником в горах. Ушел от мира и наслаждался одиночеством, переосмысливая подходы к творчеству. Уж не знаю, что побудило его вернуться к рисованию, но отец будет счастлив.

— Я тоже счастлив, — подхватил я.

Я действительно был счастлив. Можно было не сомневаться, что старая Чихэру нашла святого Иссэна, а святой Иссэн нашел ее таланту должное применение.

В конце концов, должно же в этой истории быть что-то хорошее?

5

«Желаете приобрести, господин?»

Ворота были открыты нараспашку.

Во дворе дома дядюшки Кэндзиро трудился незнакомый мне человек — укреплял край колодца. Мужчина лет сорока, широкоплечий и приземистый, был одет в короткие, до колен, штаны и полотняную куртку, заштопанную во многих местах. Голову, спасаясь от жары, он повязал клетчатым платком.

Работник смотрелся бы абсолютно естественно, не будь это чужой дом и чужой двор.

Я вошел без приглашения.

— Добрый день, господин! — прервавшись, он бойко отвесил мне поклон. — Вы, наверное, мой сосед? Заходите, я всегда рад хорошим людям!

— Где дядюшка Кэндзиро? — спросил я.

Ответить любезностью на любезность мы всегда успеем. Сперва разберемся, кто это и что он здесь делает.

— Ушел, — работник развел руками.

— Надолго?

— Он совсем ушел, господин. Он не вернется.

— Когда? Куда?!

— Не знаю, господин. Он не сказал.

Если по чести, я был рад такому ответу. Меньше всего мне хотелось знать, куда ушел Кэндзиро, когда он это сделал — и что может означать двусмысленное «совсем ушел» в сочетании с «он не вернется». В последнее время мое любопытство претерпело несколько сокрушительных ударов.

— А ты что здесь делаешь?

— Привожу дом в порядок, — он сверкнул белозубой улыбкой. — Тут полно работы! Я теперь здесь живу, господин. Это мой дом. Поверьте, все по закону, ничего такого! Я ваш новый старьевщик, вы меня еще сто раз увидите на улице.

— Как тебя зовут?

— Цукаса, господин.

— Как?!

— Цукаса. А что, хорошее имя!

Я не нашелся, что сказать. Ну, кроме:

— Ты родственник дядюшки Цукасу?

— Дальний, господин, по отцу. Так что в доме я по праву, можете не сомневаться. Хотите чаю? Чай у меня простой, врать не стану, зато медный чайник — просто загляденье! Редкая вещь, ему лет сто, а может, и больше.

Он снял платок, вытер лоб.

— Желаете приобрести, господин?