Луна в тумане, стр. 38
— Да у тебя талант, Чихэру! Мастерский рисунок!
— Вы очень добры, господин. Я с детства любила рисовать. Цукасу рассказывал мне, как выглядит ожившая вещь, а я рисовала. Он давал указания, я правила, пока не получалось, как он хотел. Он-то знал, как они выглядят!
— Нарисуешь других цукумогами?
Вместо ответа старуха снова взялась за кисть.
От входа в дом донеслось:
— Карарин, корорин, канкорорин!
Глаза три, глаза три, зуба два!
— Это они ваши гэта дразнят, — уведомила Чихэру, не отрываясь от рисования. — Два зуба — поперечины на подошве. Три глаза — дырочки для ремешков… Вот, смотрите, господин.
Существо было похоже на человекообразный зонтик. Широкая соломенная шляпа — раскрытый верх зонта. Худющее тело — длинная ручка. Единственная «нога» зонтика напоминала две ноги, плотно сведенные вместе.
У меня засосало под ложечкой. Вспомнился попрыгунчик Тацуя.
— Это каса-обакэ.
— Чудесно! Ты могла бы зарабатывать на рисунках.
— Я и зарабатывала, господин. Рисовала друзей Цукасы, уличные сценки. И цукумогами тоже, да. Цукаса носил мои рисунки резчику, тот делал с них доски для гравюр. Оттиски продавали в книжной лавке.
— Под твоим именем? — не поверил я. — Или под именем Цукасы?
— Ну что вы, господин, я ведь женщина! Цукаса придумал мне другое имя: Хисикава Киёмото. Людям нравилось, мы неплохо зарабатывали.
— А сейчас?
— А что — сейчас? Как — сейчас? Когда я сбежала от Цукасы, поначалу жила одна. Потом — с плотником Макото, только он считал мои рисунки глупой забавой. Отнести резчику? Об этом он и слышать не хотел! Вот четвертый муж, корзинщик Сота, — он согласился. Но резчик его прогнал. Сказал: «Что ты мелешь! Уже четырнадцать лет не было ни одной работы Хисикавы Киёмото. Он наверняка умер. Это подделка, обманщик! Или ты где-то украл этот рисунок? Вот я полицию кликну!» С тех пор я если и рисовала, то лишь палкой на песке. Но когда зашла в этот дом…
Она могла не продолжать. Конечно же, увидев эту мечту нищего художника, старуха не удержалась.
— Завтра сходи в обитель Вакаикуса, — строго приказал я. — Нет, лучше послезавтра. Найдешь там настоятеля, я его предупрежу.
— Я знаю святого Иссэна, господин. Кто его не знает?
— Скажешь, что тебя прислал Торюмон Рэйден. Не ошибись: Торюмон Рэйден. Покажешь ему рисунки, расскажешь свою историю. Уверен, он что-нибудь придумает.
— Тысяча благодарностей, господин! Вы очень добры.
— А пока скажи: ожившую лютню тебя Цукаса когда-нибудь просил нарисовать?
— Бива-янаги? А как же! Долго возились, он все поправлял…
— Изобразишь?
— С радостью, господин.
Вскоре с листа бумаги на меня уставился слепыми бельмами лысый монах. Лютню он держал в руках. Нет, лютня росла из его рук!
— Монах? Почему монах?
— Цукаса сказал, так выглядит бива-янаги. Она принимает облик слепого монаха с лютней.
Все сошлось. Гримасничающий фонарь, слепой монах с лютней. Передача таланта ученику. Нацуки, несчастная самоубийца, прости меня! Я думал, это твой мстительный дух преследует троицу гуляк. Ты же умерла, как жила, — тихо и безропотно, даже не помышляя о мести.
За тебя мстили цукумогами — вещи, которых подтолкнули!
Чихэру говорила про дядюшку Цукасу: «Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо!» Дядюшка Кэндзиро, я помню, как ты выглядел, когда мы виделись в последний раз.
Плохо ты выглядел, очень плохо.
Таро Кисида сказал мне на берегу: «Я буду третьим». Тогда я не понял его, зато теперь очень даже понимал. Очередная вещь, ожившая под влиянием Кэндзиро, придет за ним.
— …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы еще и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!
— Вы мне льстите. Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она — моей бабушки…
Бабушка. Прабабушка. И так до рядовой «бабочки», служившей под началом неистовой воительницы Сэн Нагаёши, в девичестве Икеда.
Ружью моей жены было больше ста лет.
А Кэндзиро, похоже, не собирался отступать.
Глава седьмая
Крест на латуни
1
«Я еще не решила…»
Я бежал со всех ног. Давно я так не бегал.
Никогда я так не бегал.
Дважды падал. Разбил колени, счесал локоть. Потерял сумку, в которой нес фонарь. Где? Не помню. Не заметил. Нет, фонарь я нес раньше, он остался в доме Миуры, сумка была пустая. Я потерял уже пустую сумку. Хорошая сумка, жалко. Нет, сумку я не терял. Забыл взять, когда сорвался с места.
Милосердная Каннон, о чем я думаю?!
Милосердная Каннон, отведи беду!
Пусть я успею…
Дважды сбивал кого-то с ног. Не обернулся.
Вслед мне неслись проклятия.
Потерял гэта. Бежал босиком, в одних носках. Носки быстро порвались, жалко. Нет, не жалко. Плевать. Кинься потерянные гэта за мной вдогонку — не удивился бы. То-то стуку было бы! Больше прежнего. Словно лошадь скачет.
Жаль, что у меня нет лошади.
Нет, не жаль. Скакать галопом по улицам города запрещено особым указом. Даже рысью, и то нельзя, только шагом. На своих двоих быстрее выйдет.
Каннон, о чем я думаю?!
Каннон, отведи беду!
Все фонари над всеми лавками скалились трещинами-ухмылками, дразнились, высовывали клочья-языки. Из игорного дома неслись азартные вопли игроков и дребезжащие звуки бивы. «Отчего же не сплясать? — услышал я. — Высоки скалы над морем…»
Нет, не услышал. Показалось.
Каннон, оглянись!
Квартальные ворота, на мое счастье, были еще открыты. Меня бы пропустили и позже, покажи я грамоту, только это задержка. Пока достану, пока прочтут, отопрут…
Первые ворота. Вторые. Третьи.
Нигде не остановили. По закону должны были задержать бегуна, разобраться, узнать причину. Куда там! — уступали дорогу, глазели вслед.
— Это сын Хидео! — крикнул кто-то. — Малыш Торюмон!
Какой я тебе малыш, мысленно огрызнулся я.
Последние ворота. Наши.
Влетел во двор. Насмерть перепугал матушку.
— Ран!
Насмерть перепугал О-Сузу. Ну, эта всегда запаздывала.
— Ран!
Отца дома не было. Ушел в караул. Этот бы не испугался.
— Ран!!!
— Ее нету, братик. Ушла…
— Куда?!
— Отпусти, больно! — я и не заметил, что трясу Каори, словно мешок с тряпьем. — Не знаю, не сказала.
— Ружье на месте?
— Не знаю. Не видела…
Ринулся в кладовку. Там Ран отвела для ружья особое, священное место. Хотела в доме держать, рядом со стойкой для плетей, так матушка воспротивилась. И отец не одобрил. Кажется, они полагали, что однажды ружье может начать пальбу само собой, без участия стрелка.
Как выяснилось, они были не так уж неправы.
Ружья на месте не было.
— Ран!!! Да что ж ты…
«Я еще не решила! Я еще буду думать…»
Ты уже решила, да. Надумала. Никому не сказала.
Даже мне.
Рванул быстрей прежнего. Прочь со двора.
Женщины ахали за спиной. Матушка плакала. О-Сузу держала Каори, та вырывалась. Крепче держи, подумал я. А то побежит следом.
Только детей мне сейчас не хватало.
2
«Только один выстрел!»
Фонари на нашей улице с наступлением темноты зажигают исправно. Жаль, развешаны они, мягко говоря, не слишком часто. Я бежал, ныряя из зыбкого света в жадную темень, как в морскую волну, и снова выныривая на свет. Тень моя то безнадежно отставала, теряясь позади, то выпрыгивала вперед, словно желая первой достичь цели. Редкие соседи, возвращаясь по домам, с удивлением оборачивались мне вслед: куда это Торюмон-младший мчится, как угорелый, на ночь глядя, да еще и босиком?