Луна в тумане, стр. 36

Ворота по-прежнему были приоткрыты, но дверь в дом оказалась плотно задвинута. Может, явились хозяева? Родичи Миуры? Это было бы некстати. Как я объясню им, что желаю оставить в доме покойника какой-то древний хлам? Да меня сочтут умалишенным!

Ладно, придумаю что-нибудь.

Не сейчас. Сейчас меня всего трясло. Разговор со старьевщиком тяжело дался мне, в воображении до сих пор танцевала Ран — нет, Нацуки! — слабая, покорная женщина в мужском кимоно. И лепестки сливы падали на нее.

Возвращая улики на те места, где они лежали изначально, я боялся признаться самому себе, что пытаюсь вернуть к началу все произошедшее, — каждое событие, поступок, действие! — повернуть время вспять и забыть обо всем. Вычеркнуть из памяти, жить так, будто ничего не происходило. Знал, что не получится, что буду помнить до самой смерти, — и не мог избавиться от страстного, всепоглощающего желания вычеркнуть эту историю из своей жизни.

Наверное, так и становятся неупокоенными духами.

Хватит, нельзя, прекрати! Иначе и впрямь лишишься ума.

Я поднялся по ступенькам на веранду. Встал перед дверью, негромко постучал. Внутри мне послышалось глухое шарканье — словно гость-невежа, не сняв у входа обувь, бродил по дому в соломенных дзори.

Я постучал громче.

— Есть кто дома?

Тишина. Полная и несомненная.

— Эй, хозяева!

Я выждал для порядка.

— Я вхожу!

Дверь легко скользнула в сторону. Я шагнул в дом, щурясь после солнца, яркого даже на склоне дня. Замер у входа, ожидая, пока глаза привыкнут к скудному освещению. Никто ко мне не вышел; в доме всё оставалось по-старому. Погром и погром; знаем, видели. Разувшись у входа, я поставил гэта в уголок и направился в комнату, где мы нашли одержимого Таку.

Чем быстрее сделаю дело и уберусь отсюда, тем лучше.

Я высыпал останки фонаря на разодранный футон, вытряхнул сумку, следя, чтобы в ней не осталось ни единой щепки, ни единого клочка бумаги. И замер, не дыша.

Шаги.

Тихое шарканье.

Теперь я слышал шаги со всей отчетливостью. Приближаются? Нет. Наоборот, удаляются. Кто-то шел к выходу из дома. Надеется ускользнуть, пока я его не заметил? Как же быстро меняется настрой души человеческой! Одно дело, когда кто-то затаился в засаде и пытается подкрасться к тебе. И совсем другое дело, когда кто-то пытается от тебя улизнуть!

Мы и не замечаем, как из добычи превращаемся в охотника.

Судя по шагам, неизвестный сейчас находился у дверей. Его будет отлично видно: я представил темный силуэт, словно вырезанный из черной бумаги, на фоне светлого дверного проема.

И рванул вперед, стараясь не производить лишнего шума.

Дверной проем и впрямь сиял, словно готов был вспыхнуть, но никакого силуэта в нем не было. Незнакомец оказался проворнее? Успел покинуть дом?

В три прыжка я вылетел на веранду. Никого. Во дворе — тоже ни души. Ворота открыты ровно так, как я их оставил. На улице поблизости, насколько я мог видеть с веранды, тоже не было людей. Если только шустрый беглец не присел на корточки снаружи под воротами, где я не мог его видеть.

Вряд ли. Не успел бы.

У меня за спиной раздался шорох.

— Карарин, корорин, канкорорин!

Глаза три, глаза три, зуба два!

Пели в доме. Ну, ловкач, теперь-то не сбежишь! Миг, и я снова оказался внутри, выхватив из-за пояса обе плети. Хвосты я разворачивать не стал, учитывая тесноту помещения, и собирался орудовать плетями, как палками. Таро спрашивал, успел ли я опробовать их в деле? Вот сейчас и опробую!

Песенка смолкла.

Никого!

Я замер с плетями на изготовку. Ощупал взглядом окружающее пространство, вгляделся в каждый угол, в каждую тень. Коридор. Спальня. Снова коридор. Раньше их отделяла друг от друга стенная перегородка. Теперь она рухнула, позволяя видеть внутренность комнаты.

Где ты?!

В доме кто-то был. Кто-то, кроме меня. И если я его не вижу…

Дух. Мстительный дух Нацуки.

Она последовала за мной. Или уже поджидала меня здесь.

Мурашки пробежали вдоль хребта. Я не имею отношения к позору Нацуки. Но поди объясни это духу, обуянному гневом, если ты молодой самурай, такой же, как те, кто принудил ее к танцу!

Что-то шевельнулось на полу. У входа, рядом с местом для обуви.

Я отпрыгнул раньше, чем успел понять, что вижу. Крыса? Змея?! Нет, это были старые сандалии-дзори из растрепанной соломы. Они стояли рядом с моими гэта. Нет, не стояли.

Они двигались!

Правая притопывала, словно в нетерпении. Носок поднимался и опускался с едва слышным шлепающим звуком. Левая же вертелась на месте, как если бы давила таракана, угодившего под подошву.

Некоторое время мы ошарашенно смотрели друг на друга. Чем смотрели на меня дзори, каким участком грязной соломы, — этого я не знаю, но они точно смотрели, можно не сомневаться.

А потом правая сандалия прыгнула вперед.

Я заорал. Замахнулся большой плетью.

— Нет, господин! Не надо!

В первый миг я решил, что орёт сандалия.

Услыхав крик, дзори остановились в нерешительности. Я осторожно скосил взгляд через плечо, стараясь не упускать прыгучую обувь из виду. Из отодвинутой двери, ведущей в еще одну боковую комнату, выглядывала старуха-нищенка.

— Не надо, господин! — жалобно попросила старая Чихэру. — Не бейте их.

И добавила с умильной гримасой:

— Они безобидные.

3

Не остановить, а подтолкнуть

— О, дайкон! И рыба, прямо праздник!

Дом Миуры был куда больше нашего. Здесь даже имелась отдельная, довольно просторная кухня, чтобы не бегать лишний раз на двор по морозу, в жару или под дождем. Пол в кухне был глинобитный, без деревянного настила, а так — очень удобно, чего уж там.

Я б и сам переселился, клянусь.

Таку Миура, не обремененный семьей, вероятно заходил поесть в городские харчевни или пользовался услугами разносчиков готовой еды. Но вот на регулярные гулянки, которые устраивал здесь Таку с приятелями, он наверняка вызывал к себе наемную кухарку — не пить на пустой желудок или всухомятку?

Очагом служили тесаные камни, выложенные квадратом и плотно пригнанные друг к другу во избежание пожара — этого кошмара наших городов. В очаге Чихэру и установила жаровню, которую мигом разожгла. А я слазил в погреб, уверенный, что он не пустует, и достал мешочек с рисом, связку сушеной рыбы и увесистый корень дайкона.

— Тысяча благодарностей, господин! А водоросли у меня есть, не беспокойтесь. Отличный выйдет суп!

Мешочек с водорослями явакамэ нашелся у Чихэру. Сама старуха лезть в погреб отказалась наотрез. «Я не воровка, — заявила она, — нам чужого не надо!» Я же справедливо решил, что нищенка голодна, а вести обстоятельный разговор на пустой желудок — не лучшая идея. В лавку идти не хотелось: только время зря тратить! Опять же, начну шастать туда-сюда — у соседей возникнут ненужные вопросы.

И так город слухами полнится!

Уверен, покойный хозяин дома был бы не против, чтоб из его запасов угостили свидетельницу, способную прояснить обстоятельства и причины его смерти. Чихэру такой вариант тоже устроил: угощение от господина дознавателя — это же не воровство, а чистое милосердие! А где господин дознаватель, натуральный бодисаттва во плоти, взял продукты — это его личное дело.

Нас, бедняков, оно не касается.

Единственное, что я успел выяснить сразу, так это как Чихэру вообще оказалась в доме Миуры. У старой нищенки потекла крыша. В смысле, крыша потекла у ее хибары на краю Змеиной улицы. Сил заделать прореху у Чихэру не было. Денег, чтобы нанять работника, — тоже. Откуда деньги у нищенки? А тут такой замечательный дом стоит пустой! Все боятся, близко не подходят…

Вот старуха и решила пожить, пока не выгонят.

Все, что случилось под этой крышей, ее не пугало. Она только хозяина сперва испугалась, когда увидела его в безумном виде. Разгром ее тоже нисколько не смущал. В любом случае, тут было несравнимо лучше, чем в ее лачуге.