Луна в тумане, стр. 11

Пели уже просто так, без последствий.

Утомились.

Время от времени я поглядывал на Исибу и дивился мастерству тех, кто готовил его к вечеринке. Я уже говорил, что сын был копией отца, с поправкой на возраст и пьянство? Так вот, гримеры, поработавшие с лицом Исибы-старшего, совершили чудо: приметы возраста если и были видны, то разве что вблизи и при хорошем освещении, а следы пьянства стали удивительно явственными.

Вечером и издалека, если кто-то и следил за нами, когда мы шли в веселый квартал, вряд ли он сумел бы заподозрить, что видит не наследника, а главу семейства.

С осанкой и манерами Исиба-старший справился сам. По дороге он вел себя моложе молодых: пел, приплясывал, временами оступался, едва не падая, — демонстрировал последствия упадка сил после встречи с попрыгунчиком! — во всю глотку проклинал темноту, в которой сам ёкай ногу сломит, и вновь принимался за свое, демонстративно радуясь в предчувствии славной попойки.

Оделся он тоже куда более вызывающе, чем обычно, позаимствовав одежду из сыновнего гардероба. Я еще никогда не видел, чтобы пояс завязывали таким узлом — вне сомнений, мужским, и в то же время подчеркнуто женственным.

В этом и заключалось предложение Исибы-старшего, выдвинутое навстречу моему, — наживкой должен был стать отец под видом сына, а не сын, которому отец не доверял в серьезных делах.

А может, он просто не хотел рисковать сыном.

Отцовская любовь, случается, проявляется странным образом. Прячется, словно под соломенным плащом, под видом показного недоверия и пренебрежения. Своего опыта в подобных делах у меня нет, но наблюдения за другими показывают, что отцы ведут себя так по отношению к сыновьям, которых любят и в то же время стыдятся.

Исиба был прав, его предложение мне не понравилось. Я был уверен, что в случае опасности трусливого сына будет куда проще удержать от дурных подвигов, чем отважного отца. Но все мои доводы разбились вдребезги о стальную волю торговца, ошибкой судьбы родившегося не в том сословии.

Ладно, хватит об этом.

За истекшие дни, что прошли со времени нашей встречи в кабинете, Исиба-старший потрудился на славу. Он вернул обратно все цены, какие изменил под давлением шантажистов, а также восстановил прежний стандарт мешка. Город ликовал, клиенты гурьбой побежали обратно, а секретарь Окада кусал локти и клял себя за поспешность, с какой он сменил торговый дом и заключил новый контракт.

Вызов был брошен.

Безликий хозяин попрыгунчика просто не мог не ответить. А мы готовы были имитировать вечеринки и шляться по пустынному городу ночь за ночью, лишь бы достичь своей цели. Единственное, чего я боялся, так это спиться и привыкнуть к здешним развлечениям.

На случай встречи с ночной стражей я заранее обзавелся пропусками для всей нашей троицы.

Для успеха задуманной провокации Исиба нанял людей, которые распространили по городу необходимые нам слухи — самые достоверные, из первых рук. Дескать, глава торгового дома, с одной стороны, счастлив, что сын стараниями лекарей и с помощью отвара из персиковых косточек оправился после потрясения и пребывает в добром здравии. Но, с другой стороны, глава дома изругал сына последними словами за то, что поддался на уговоры, из-за чего торговый дом едва не рухнул, а главное, потерял лицо перед конкурентами. И поэтому глава дома поклялся, что восстановит величие дома Исиба, а сыну запрещает покидать жилище до особого распоряжения.

Сын же в свою очередь заявил друзьям, навестившим его в узилище, что он наследник, а не арестант, человек великой гордости и прочнейшего самолюбия, а посему намерен в ближайшее время нарушить отцовский запрет, дабы залить обиду доброй порцией хмельного. И не каким-нибудь слабеньким саке, от которого клонит в сон, а крепчайшим сётю из ячменя и меда, от которого тянет на подвиги.

В компанию сын намеревался взять дознавателей, которых отец приводил к нему домой, и тем самым еще больше унизить тирана-родителя. Что? Примут ли дознаватели такое приглашение? Да кто же откажется хорошенько гульнуть за чужой счет?!

Ваку-ваку, понимаете ли, ё-си-да!

— Хватит, — сказал я. — Пора возвращаться.

Незадолго до этого колокола храмов отбили три предупредительных удара, и следом — восемь главных ударов, предупреждая Акаяму, что наступил час Быка [10].

— Наденьте шляпу, — напомнил я Исибе. — Вы совсем забыли про нее.

Шляпу я прислал в дом Исибы утром с посыльным. В отличие от обычных конических шляп, которые плели из рисовой соломы, это была сугэгаса из речной осоки, почти полностью скрывавшая лицо. Спереди у нее было решетчатое окошко, дававшее обзор владельцу шляпы.

Говорят, в кровавую эпоху, до получения закона будды Амиды, в таких шляпах прятали гибкий кольцеобразный клинок. Что ж, мы тоже прятали в своем замысле невидимое лезвие.

Гейши, естественно, видели подмену. Но те, кому платят, и платят хорошо, обычно молчаливы.

2

«Выпусти меня!»

Расстались мы у казенных конюшен в квартале Сэйгоку.

Всю дорогу до конюшен мы шли вместе, шумной подвыпившей компанией, а потому не боялись нападения попрыгунчика. Вернее, не ждали его, поскольку мы не столько боялись нападения, сколько желали, чтобы оно состоялось. Ворота между кварталами были закрыты на засовы, но мы с Широно отлично знали обходные пути. Как выяснилось, Исиба-старший знал их не хуже нашего.

— Я не родился старым, — вполголоса ответил он на мой вопрос. — Старым и законопослушным.

Ночная стража встретилась нам всего один раз. Я уже был готов предъявить пропуска, но стражники еще издалека начали смеяться, как умалишенные, — и прошли мимо, пожелав нам не свалиться по пути в канаву. Исиба исхитрился и кинул замыкающему две серебряные монеты — прямо за пазуху кимоно. Замыкающий скупо поблагодарил и ускорил шаг.

Я узнал отца.

Да, дома придется многое объяснять. Хорошо еще, что мы были без гейш. Проведай о гейшах Ран — пристрелила бы в воротах.

В дороге Исиба развлекал нас веселой историей про двух своих приятелей — в смысле, приятелей сына, правительственных инспекторов, оценщиков грядущего урожая и, соответственно, обязательных поставок риса в казну. Когда прошлой осенью инспекторы прибыли в наш уезд вместе с младшими писцами, к писцам явились ходоки от деревень и намекнули на сделку. Неплохо бы все, что следует, занизить, а? Писцы сказали прямо: в уезде тридцать деревень, от каждой по золотому рё, итого тридцатка на круг. Двадцать пять монет — инспекторам, остаток — нам за труды. Сверх того пусть нам в поездке отводят теплое и уютное жилье, саке наливают без ограничений, ну и девиц пришлите для компании.

Ходоки согласились. Услуги — сразу, деньги — после оформления необходимых документов. Девиц наняли в ближайшем городке, даже на пристойные наряды раскошелились. В итоге все остались довольны — и мздой, и девицами, и справками о ничтожных перспективах урожая.

Рассказывая это, Исиба хохотал от души. Широно тоже смеялся — и, похоже, искренне. Я подхихикивал, хотя не видел во всей истории ничего смешного. Наверное, мне не хватало жизненного опыта, чтобы оценить юмор ситуации по достоинству.

Подойдя к конюшням, мы долго прощались, клялись в вечной дружбе, предлагали проводить то одного, то другого, — и отказывались, уверяя, что прекрасно дойдем без провожатых. Слышно нас было далеко, даже лошади в стойлах забеспокоились.