"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ), стр. 330

— Да! В Узбекистане наша группа обнаружила частную тюрьму одного милицейского начальника с пыточным подвалом для неугодных, — вспомнил Айварс. — На их фоне Пахомов и Трушкин — просто образчики доб-бродетели.

— Скорее всего, в основе лежит государственная политика — дать республикам и областям некоторую автономию при сохранении крепости всего СССР, — продолжил Громов. — Мы с вами не только выявляем преступления, но и нарушаем баланс между централизованной властью Москвы и самовольством местных князей. Не мы одни, фактически этим занимается всё управление Каракозова. Дёрни продажных типов из милиции — ниточки непременно тянутся к другим фигурам местного Рейха. Что беспокоит, такое бесконечно продолжаться не может. Или произойдёт негласное изменение всей структуры отношений мест и центра, или нам скажут: порезвились и хватит. В любом случае шанс оказаться между молотом и наковальней весьма велик.

— Так уже побывали, — напомнил Леонид. — После Житомирской области.

— И выскользнули без потерь. Но везёт не всегда. Как сказал Георгадзе, когда я запретил его освобождение до суда, «нэ судьба».

Кавказец оказался самым ценным свидетелем обвинения. Желающий соскочить с обвинения в соучастии в двух убийствах, он сдал Пахомова с потрохами… Тем более, что был приставлен к нему именно с целью следить.

Ещё в бытность службы в Красном Селе супруга начальника районной милиции застукала неверного благоверного с Клавдией Вершининой в ситуации, когда отговорки «просто вместе чаёк пили» не катят никак. Афанасию Игоревичу именно в то время светил перевод с повышением в область, и скандал, связанный с обвинениями в аморалке, тем более — развод, вышел бы ему боком. В итоге они договорились на семейном совете, что Пахомов порывает связь с Вершининой, а жена сватает ему водителя из числа своих родственников-свойственников, того самого Гиви Георгадзе.

Со временем предприимчивый грузин завоевал доверие обоих, докладывая миссис Пахомовой далеко не всё, чем занимался супруг. Иногда выполнял поручения, связанные с золотом и золотыми украшениями, в основном привези-отвези, в 21-м веке это назвали бы логистикой. И он одним из первых был в курсе, что ситуация выходит из-под контроля, когда ГАИ застукало посыльного к Вершинину с золотым грузом, сообщив в Москву и Трушкину, последний поспешил задержать Аркадия. Пахомов немедленно встретился с Клавдией, и они обсудили хитрый план — как нейтрализовать её мужа, явное слабое звено в этой схеме, и заодно Трушкина, подозревавшего шефа в нечистой игре. Тем более Глеб предпочитал действовать отнюдь не в белых перчатках, порой — жестоко, «не корысти ради, а токмо волею…», как говорил отец Фёдор в «12 стульев», волею закона, но в специфическом трушкинском понимании законности и справедливости. Клавдия предложила Трушкину взятку, взяв время якобы для сбора необходимой суммы, сама отвезла их общего с Пахомовым сына к своим родителям и рванула в Москву.

В идеальном варианте сообщники надеялись, что Трушкин при задержании выкинет какую-то глупость, с него станется, и группа захвата применит оружие на поражение, если дьявол поможет — с летальным исходом. Вероятно, до соучастников докатилось, что рейдовые группы Прокуратуры СССР стреляют решительно, если имеют основание. Тем временем Пахомов изобразил из себя Зевса-громовержца, разоблачив незаконное содержание Вершинина под замком, освободил ювелира, а потом на «волге» с Георгадзе за рулём догнал его на улице, предложив подкинуть до дома — холодно, да и вязаная шапочка у того потерялась, с обнажённой головой запросто простудишься.

Вершинин охотно согласился, считая полковника спасителем и восстановителем справедливости, с благодарностью принял флягу… после чего блаженно захрапел на заднем сиденье. Они катали его до полуночи, после чего Пахомов вытащил бедолагу из машины.

Далее показания разошлись. Георгадзе с неотразимым аргументом «мамой клянусь» божился, что не принимал участие в казни, Пахомов орал на него, угрожал повесить рядом. Потом сам перебросил верёвку через толстый сук, петлю обернул вокруг шеи пьяного, и, упираясь ногами в неровности тротуара, вздёрнул того точь-в-точь, как в романтические времена на реях вздёргивали пиратов. Но когда Вершинин перестал трепыхаться и мешком обвис, стало быть — умер, Пахомов не смог закрепить тело в подвешенном состоянии, достаточно было двинуться, как ноги проскальзывали, труп опускался и касался ногами снега. И только тогда, не раньше, под угрозой смерти, Георгадзе пришёл на помощь полковнику, натянул верёвку, а его босс закрепил её достаточно крепко, после чего засунул висящему Вершинину листок бумаги за пазуху.

Убедившись, что от обвинения в убийстве не избавиться, начальник УВД, теперь уже бывший, начал валить основную вину на водителя: тот якобы сам предложил заткнуть рот ювелиру, и верёвку купил, и тянул повешено вверх, Пахомов, человек среднего телосложения, единолично бы не справился.

С убийством Клавдии разночтений не было. Её любовник-киллер замолчал, а Георгадзе рассказал, что полковник намеревался инсценировать побег Вершининой, бесследно спрятав тело. Устранив их обоих, он опасался лишь показаний Трушкина, но тот находился в изоляторе УВД, тоже имея шанс присоединиться к ювелирной парочке. Без показаний этой женщины обвинение Пахомова в ювелирных махинациях, скорее всего, развалились бы, не попадись он столь глупо.

По словам Георгадзе, наблюдавшим за происходящим на заднем сиденье в зеркало, полковник приник к Клавдии поцелуем… и обвил верёвку вокруг её шеи. Она, одевшая мягкие перчатки, даже оцарапать не смогла. Трепыхалась, кряхтела, отбивалась, потом затихла. И как раз внимание водителя привлекли фары автомашины, неотступно следовавшей за ними.

Как минимум, заранее не обещанное укрывательство убийства грузинский джигит заслужил. Причём повторно — и помогая изобразить повешение, и пытаясь уйти от погони.

— Этот Трушкин… Нам жизнью обязан. Пахомов точно его думал пустить в расход, — промолвил Айварс после долгого общего молчания.

— Но мы его усадили. Так что вряд ли скажет «спасибо», да и его благодарность нам нужна меньше всего. Айварс! Леонид! Формально мы — победители. Но я всё равно недоволен. Преступник дважды опередил нас, результат — два трупа. Если с Аркадием у нас было мало шансов успеть, Трушкин сообщил о его нахождении в Ленинском РУВД, когда Пахомов уже освобождал задержанного, изображая праведный гнев. Но вот что полковник моментально решится заткнуть и Клавдию — могли догадаться. Конечно, тогда изобличение злодея далось бы сложнее, но мы и так к нему подобрались… Что касается нашей подопечной, бесспорно, Вершинина — преступница. Но по ней тюрьма плакала, а не могила. Несовершеннолетний ребёнок на иждивении, вдова, суд вполне мог ограничиться условным сроком.

— Каждое такое расследование оставляет неприятный осадок, — печально подтвердил Леонид. — Мы не всесильны.

— Осадок… Вы, молодые люди, не видите разницу между военной юстицией и гражданской. А мне режет глаз. В армии в принципе не может быть такого сращивания преступников в военной форме, например — прокуратуры и командования части. Помимо всего прочего, ротация кадров затевается намного чаще, чем на гражданке. И строевого военного, и прокурора через несколько лет отправляют служить на другой конец страны или за её пределы — в ЗГВ, в Монголию, на Кубу. Связи не успевают сцементироваться. Здесь же каждый нечистый на руку князь района ищет поддержку у милиции, причём безбашенных вроде Пахомова и Трушкина вылезают на поверхность считанные единицы. Остальные менты — труженики, тянущие лямку сообразно своим небогатым интеллектуальным возможностям, не обижайся, Лёня. А вот осадок после каждого очередного раскрытия заставляет смотреть на всех милиционеров если не с презрением, то с подозрением. Паршивая овца позорит всё стадо.

— Не обижаюсь. С каждым новым делом милицейское прошлое уходит куда-то дальше на чердак памяти.

Это не было правдой, максимум — полуправдой. Слишком много лет, считая другую реальность, провёл в милиции. «Служба дня и ночи» въелась в душу навсегда.