Венецианский роман, стр. 4

Мистер Сильвера смотрит на очертания близких и далеких островов: вода, вода повсюду, как океан в миниатюре, который бороздят во всех направлениях маленькие кораблики, и думает вслух по-испански: тысяча лет, этому городу тысяча лет…

Те, кто стоит рядом с ним, принимают это за ценную туристическую информацию и повторяют восхищенно: «¡Mil años! Thousand years!» [16]

– Look, look, Mr. Silvera! The pigeons! [17]

– Подойдем к ним! – командует мистер Сильвера, знающий, как надо обращаться с тургруппой.

И вот они под шум крыльев тысячи взлетающих голубей приходят на площадь Сан-Марко («Ооооо! Piazza San Marcooooo!» [18]); здесь мистер Сильвера оставляет их, чтобы они могли, в соответствии с традицией, фотографировать друг друга, а сам идет позаботиться об «уникальном венецианском обеде», включенном в бюджетную смету компании «Империал турс».

Он проходит под темной аркой, машинально наклоняя голову, идет по двум или трем улочкам (один раз все-таки ошибаясь в направлении) и, наконец, замечает вывеску «Золотая рыбка»; в этой пиццерии должны стоять два длинных стола с приборами на двадцать восемь человек в ожидании его группы. Но тут же он чутьем гида понимает: что-то пошло не так. На улице стоят запахи пищи, накопленные за тысячу лет, запахи тысячелетия туристических меню, но нет манящего, дымного, тяжеловатого запаха только что приготовленных блюд.

Оказывается, «Золотая рыбка» поменяла выходной день; раньше это всегда был понедельник. Картонка, прикрученная проволокой к двери, гласит: «Закрыто по вторникам».

Не предупредили, не послали телекс в Лондон; ну да, такие заведения не посылают телексы ни в Лондон, ни в какие другие места.

Мистер Сильвера стоит некоторое время в задумчивости, поднимает глаза к болтающейся вывеске, на которую села чайка, – наверно, в поисках остатков пищи.

Резкий стук каблучков в переулке внезапно затих. На углу стоит юная португалка, вся красная, руки сжаты, но голова высоко поднята.

– Аа… – бормочет мистер Сильвера.

Бронзовые и неподвижные, со своими длинными молоточками, два мавра Часовой башни Святого Марка балансируют между цифрами 1 и 2. Возвращающиеся из ресторанов тургруппы текут теперь к Кампаниле, Дворцу дожей и Базилике. Мистер Сильвера выходит из-под арки на залитую солнцем ветреную площадь и сразу видит свою группу на противоположной стороне колоннады. Туристы редко рискуют пойти куда-то в одиночку – боятся потеряться. Тут сказывается и отсутствие любопытства, и робость, и незнание местного языка (Сильвера же в совершенстве владеет никто не знает сколькими языками, а многие успел выучить и забыть); а в данном случае проявляется еще и то, что они называют «голодом».

И вот они маршируют ему навстречу, напоминая делегацию взбунтовавшихся матросов. В этот момент Сильвера поднимает обе руки, показывая им две грозди пузатых синих пластиковых пакетов.

– Food! – кричит он. – Drinks! Vino! [19]

А за ним идет сияющая и раскрасневшаяся юная португалка и несет бутылки с вином и еще два пакета с сэндвичами, маленькими пиццами и напитками. Мистер Сильвера позволил ей сделать именно то, чего она так хотела: поделился организационными трудностями, попросил у нее совета и помощи, и они вместе отправились в бар-закусочную, где накупили (на деньги, предусмотренные компанией «Империал турс» для чрезвычайных случаев) всего в количестве, достаточном для подкрепления усталых путешественников.

– Picnic! [20] – кричит мистер Сильвера. – Picnic!

Не говоря этого прямо, он умудряется создать впечатление, что пикник на площади Сан-Марко – это красивый и оригинальный сюрприз, специально запланированный компанией.

Кое-кто ворчит, но быстро сдается. Идея нравится всем, будет что потом рассказывать.

Мистер Сильвера выбирает как бы случайно двух женщин и одного мужчину (на самом деле он их, разумеется, наметил уже раньше) и доверяет им сложную задачу распределения пищи. Подобно голубям, его туристы с трудом умещаются на ступеньках вдоль колоннады и начинают клевать импровизированный обед. Кто-то ищет бумажную салфетку, кто-то проливает вино или оранжад на брюки, а кто-то фотографирует снизу эту достойную запечатления сцену.

Мистер Сильвера стоит, прислонившись к колонне, в нескольких метрах от группы. Девочка-португалка подходит к нему с сэндвичем и пивом; но он мягко отклоняет ее предложение: нет, нет, спасибо, я не голоден, я перекушу позже… Он не говорит, что мысль о еде в этот момент кажется ему крайне неприятной; тем не менее девочка, вернувшись к отцу, начинает жевать свой сэндвич неохотно, как бы чувствуя, что совершает предательство.

II. Дубовая дверца вделана в узкий фасад…

1

Дубовая дверца вделана в высокий узкий фасад, выкрашенный когда-то в цвет знаменитой венецианской красной охры, а нынче выцветший от времени. Такая дверь может вести лишь в три низенькие комнатушки, где бедный ремесленник чинит старые утюги при свете голой лампочки. Покосившиеся деревянные ставни когда-то были зелеными. Окна обрамлены наличниками из потемневшего пористого камня. И вся эта крохотная площадь, окаймленная дюжиной самых заурядных домов, имеет какой-то нежилой вид, напоминая некогда крепкую, а нынче атрофированную без работы мышцу.

Конечно, настоящий вход в дом должен был быть с другой стороны, выходящей на канал, где когда-то колыхалась пришвартованная к сваям собственная гондола. Но теперь позволить себе такую роскошь не может никто, точнее, ни один венецианец. Несколько богатых иноземцев – миланцы, американцы, швейцарцы – пару лет поддерживали эту старую традицию, а потом заменили гондолу на более практичный катерок или вообще стали тоже пользоваться дубовой дверцей.

Впечатление, когда нажимаешь на звонок, такое, будто он не работает уже много месяцев, более того – словно вся система сломалась несколько десятилетий назад. Никакой тебе трели, никакого жужжания не достигло наших ушей, когда Кьяра нажала на современную пластмассовую кнопку (под ней – картонка с фамилией Званич, напечатанной на машинке). Но он явно прозвучал в глубине дома и, наверное, разбудил старую полуглухую служанку, которая, волоча распухшие ноги, бредет к двери темными коридорами…

Однако вместо шаркающих шагов мы услышали, как кто-то стремительно и с грохотом пробежал по лестнице – как будто большие собаки на гонках с препятствиями. И затем дверь резко распахнули два юноши – красивые блондины, в свитерах и кроссовках. Это внуки хозяйки, о которых мне уже говорила Кьяра; отец их умер, а мать снова вышла замуж в Америке. Они учатся в Милане, сюда приехали навестить бабушку, которая и есть владелица коллекции.

Еще задыхаясь от бега наперегонки, они приветствовали нас очень церемонно – наклонившись, поцеловали руку. Старший брат был пострижен почти наголо, а у другого непослушные вихры торчали во все стороны. Братья ввели нас в просторный вестибюль со следами постоянных наводнений (мраморные плитки пола лежали неровно), а оттуда мы поднялись по лестнице, облагороженной бюстами XVIII и XIX веков, в верхний вестибюль.

Между широко расставленными дверьми, под сводом с фресками на мифологические сюжеты длинные запыленные диваны застыли как бы в ожидании танцоров. Серый кот, задрав хвост, неторопливо прошествовал под огромным светильником; когда Кьяра наклонилась, чтобы погладить его, он быстро убежал. Еще один пролет, и лестница сузилась; ступеньки теперь стали другие, из грубо отесанного камня. На площадке мы увидели старинный паланкин с ободранной кожаной обшивкой; дверца была прикручена проволокой.