Царьград (СИ), стр. 44

Я оперся руками о холодный парапет балкона, глядя вниз, на кипящий жизнью порт. Всё же чудовищно мало мы пока смогли отправить в Европу. Катастрофически мало. Да, сейчас в Гольштейн, обходя прусские территории, идет наша группировка. Прусский король пока лишь провожает их хищным взглядом, не решаясь вступать в открытый бой и проливать русскую кровь. Фридрих хитер, он всё еще рассчитывает, что мы воздержимся от полномасштабного участия в этой общеевропейской мясорубке. И то, что так мало у нас сил, словно бы об этом и намекает.

Но что такое тридцать пять тысяч русско-шведского войска? Даже с учетом восемнадцати тысяч местных гольштейнских солдат, которых мы натаскивали с помощью наших лучших инструкторов. Да, этот кулак будет крепким орешком для любого, кто сунется. Но для того, чтобы диктовать свою волю в войне континентального размаха — этого ничтожно мало.

Цифры в моей голове складывались в пугающую картину.

— Вы ведь читали сводки, Алексей Петрович? — глухо спросил я шум ветра. — Пруссаки выставили на поле боя почти сто двадцать тысяч штыков и сабель. Французы и вовсе прут двумя армиями — по восемьдесят, а то и восемьдесят пять тысяч каждая! Англичане перебрасывают в Гольштинию двадцать пять тысяч. Это колоссальная мощь. И добавьте к этому Баварию, которая выступила против центральной власти Империи. И хотя баварцы стараются держать нейтралитет, их двенадцать-тринадцать тысяч солдат всё равно будут воевать против Вены.

Я замолчал, вслушиваясь в далекий, но мощный гул, поднимающийся от причалов. Скрип лебедок, ржание сотен лошадей, мерный, ритмичный стук кованых сапог по деревянным сходням.

— Это катастрофа для Австрии, — наконец произнес я, и в голосе моем зазвучала ледяная решимость. — Империя Габсбургов трещит по швам. Но для нас… для России это шанс, который выпадает раз в столетие. Шанс, который мы не имеем права упустить.

Я резко поднял руку, указывая вниз, на бесконечный лес корабельных мачт в одесской бухте.

— И мы его не упускаем. Сейчас, или никогда!

Там, внизу, не прерываясь ни на минуту, уже вторые сутки шла интенсивная, методичная погрузка новых русских войск на корабли. Серые колонны солдат бескрайней рекой текли в трюмы транспортов, чтобы вскоре обрушить всю ярость Российской империи на головы тех, кто осмелился перекраивать карту Европы без нашего позволения.

Я вгляделся в пенящиеся мартовские волны, уходящие за горизонт.

А ведь скоро, совсем скоро, там, неподалеку от скалистых берегов острова Змеиный и мутных вод устья Дуная, должно произойти историческое слияние. Две грандиозные эскадры Черноморского флота, под завязку груженные десантом, встретятся, чтобы образовать единый стальной кулак. И прямо сейчас, в эти самые минуты, такая же лихорадочная, масштабная погрузка идет в севастопольских бухтах. Хотя, если верить графикам адмиралтейства, их паруса уже должны ловить попутный ветер, направляясь в нашу сторону.

— Алексей Петрович, — я не оборачивался, но знал, что вице-канцлер ловит каждое мое слово. — Выжди еще дня два. А затем отправляй срочных гонцов в Вену. Пусть русский посол во всеуслышание, твердо и с расстановкой заявит: Россия будет всеми силами поддерживать незыблемость устройства Священной Римской империи. Мы не допустим никаких изменений границ и территорий государств в Центральной Европе.

Я сделал паузу, позволив холодной угрозе повиснуть в воздухе, и добавил с нажимом:

— Но не забудьте особо, жирно подчеркнуть в инструкциях, что речь идет исключительно о Центральной Европе. Потому что Южная Европа, скорее все же юго-восточная, в скором времени будет подвергаться нашим, весьма радикальным изменениям.

— Будет исполнено в точности, Ваше Императорское Величество, — склонил голову Бестужев.

— Вот и славно. А теперь ступай. Я хотел бы поговорить с Волынским.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин изящно поклонился, сделал, как и подобает перед монархом, несколько скользящих шагов спиной назад, лишь затем развернулся и бесшумно покинул мое скромное временное жилище. Хотя «скромное» — это, конечно, лукавство. В бывшем Хаджибее, стремительно превращающемся в имперскую Одессу, да и, пожалуй, на всем побережье вплоть до самого Крыма, это был лучший, самый роскошный каменный дом.

Глава 17

Одесса.

Конец марта 1727 года.

В порту творился, казалось, что хаос. Более тридцати тысяч солдат нужно погрузить в корабли. Этот десант, наверное, чуть ли не самый большой за последнее время в мире. Хотя полнотой информации не владею.

И только идущим дается дорога. Меня отговаривали, чтобы операцию утверждать. Лихо, опасно, нет подобного опыта. А у кого он есть? И уже то, что мы собрали нужно число кораблей, пусть и реквизировали на время все лоханки у торговцев, верфи выдавали круглосуточно галеры и парусники. Так что полдела сделано — организовано.

И то, что имеет место суета в порту, так рассосется. Десятка два загрузятся солдатами, станет чуть меньше толпы у пристанях. Правда после подойдет другая партия людей из полков пехоты и стрелков.

Спустя минуту, когда я уже отлип от созерцания готовящегося к отбытию десанта, двери вновь отворились. Артемий Петрович Волынский шагнул в кабинет.

Он, несомненно, расцвел. Наместник Новороссии держался уверенно — даже слишком, на тонкой грани, за которой уверенность переходит в опасную самоуверенность. Он явно держал нос по ветру. Так, что сразу появлялась убежденность: он пришел за похвалой, не за наказанием. Значит, знает, что сделано и что это хорошо.

Смотря на его горделивую осанку, мне очень хотелось верить, что эта стать и едва уловимое тщеславие во взгляде вызваны исключительно его потрясающими успехами. Впрочем, я знаю уже, что все очень даже неплохо.

Показатели вверенного ему генерал-губернаторства (а де-факто — огромного наместничества) были поистине впечатляющими. Хотелось верить, что он не просто вкусил пьянящей власти в этом богатейшем регионе и не возомнил себя удельным царьком.

Хотя… с него станется. Память из моей прошлой, или, вернее, будущей жизни услужливо подкидывала факты из курса истории: там, в ином варианте судьбы, Артемия Петровича Волынского судили и казнили. За то, что он со своим кружком единомышленников планировал ни много ни мало государственный переворот.

Я, конечно, не читал протоколов тех дознаний, но само знание подобных «скелетов в шкафу» моих сановников было бесценным бонусом. Это заставляло меня постоянно держать ухо востро. Если человек предал в одной истории, он генетически способен на это и в другой. Пусть даже пока и не случилось предательства. Но ведь может…

— Садись, Артемий Петрович, — я указал ему на кресло, прерывая его глубокий поклон.

Видимо, опомнился и осознал, к КОМУ пришел. А то тут, будучи царьком, привык, видать, что большая часть людей гнет спину при нем, а не наоборот.

— Я вызвал тебя ненадолго. Знаю, что у тебя сейчас дел невпроворот. Знаю и то, что подобные вещи должны происходить в иной, более торжественной обстановке. Дворец, блеск погонов, парадные мундиры… Но времена нынче не те. Поэтому — вот тебе.

Я подошел к столу и достал из небольшого инкрустированного ларца тяжелую бархатную коробочку. Крышка щелкнула.

Волынский замер. На темном бархате лежала звезда.

— Сия награда, — негромко, но торжественно произнес я, — звание Героя Российской Империи. Высшая награда державы, которую я недавно учредил.

Звезда была отлита из тяжелого червонного золота. В ее центре сверкал россыпью драгоценных камней русский стяг: чистейшие бриллианты, сапфиры и кроваво-красные рубины складывались в знакомый триколор.

— Подразумевает сия награда, помимо вечной славы, что с этого дня тебе назначается пожизненный пенсион в пятьсот рублей, — я взял звезду и протянул ее Волынскому. — А еще и право явиться ко мне без доклада, сидеть в моем присутствии.

Он смотрел на нее со смесью благоговения и непонимания. Артемий Петрович был отличным администратором, но никак не полководцем. Он не прославился на полях сражений, если не брать в расчет жесткое подавление пары локальных бунтов крымских татар.