Царьград (СИ), стр. 28

Я задумался. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжелым стуком моих пальцев — я машинально отбивал дробь по дубовой столешнице.

— Нам необходимо учредить Русскую торговую компанию для работы с Англией, — наконец произнес я, формулируя приказ. — Компанию, которая бы занималась прицельно этим направлением, но также держала в уме возможности для перехвата торговли с Голландией. Тем русским купцам, кто рискнет вступить в дело, мы будем давать в аренду те торговые и транспортные корабли, которые у нас сейчас есть в казне. Да, по большей части это гребной флот, галеры и скампавеи. Но при грамотной каботажной навигации, идя вдоль берегов, этот флот способен добраться до баз нашей Остендской компании во Фландрии. А уже оттуда, перегрузив товары на глубокосидящие суда или дождавшись погоды, направляться в Англию. Поймите главное, канцлер: если мы не покажем Лондону, что мы тоже способны быть игроками на море и можем сами регулировать цены на доставку, то это торговое соглашение не будет стоить и бумаги, на которой написано.

На все мои слова Неплюев лишь коротко, рубленно кивал. И это не выглядело так, словно передо мной сидит бездумный болванчик, соглашающийся с начальством. По его собранному, напряженному лицу, по тому, как он тут же делал короткие пометки в блокноте, было видно, что он уже выстраивает в голове логистические цепочки и прикидывает, кого из адмиралтейских чинов припрячь к этой работе.

Меня же не отпускала еще одна мысль. Просто уникально быстро, почти молниеносно для их неповоротливого парламента, англичане приняли тот закон о торговле, который я им жестко навязывал.

Такая спешка и покладистость могли быть обусловлены только одним. По всей видимости, весной в Европе все-таки заполыхает большая война. И, скорее всего, хитрые британцы рассчитывают на то, что мои русские полки не будут стоять гарнизонами где-нибудь в их родовом Ганновере, угрожая британским интересам. Они надеются, что я обойду их владения стороной и, в обмен на эти торговые уступки, всей массой штыков схлестнусь с их главными врагами — французами.

Что ж, посмотрим, кто кого переиграет на этой шахматной доске.

И не скажу, что я такой уж гроссмейстер. Скорее, все же готов лупануть по столу хорошим таким дрыном. По столу и по тому, кто сидит напротив и двигает фигуры.

— Ступайте и занимайтесь делом, Иван Иванович, — произнес я, возвращаясь из глубин стратегического планирования в реальность кабинета. — И прошу вас об одном: поменьше отвлекайте по пустякам Петра Ивановича Скорнякова. Как вы могли заметить, он еще молод, в больших кабинетах иногда теряется, а обязанностей на него уже возложено сверх всякой меры. Вы должны не нагружать его, а напротив — помогать. И если какие-то сановные двери перед ним из-за его молодости не захотят распахиваться — бейте в эти двери ногой, да так, чтобы они с петель слетали!

Я выдержал паузу, давая понять, что предварительная беседа окончена.

— Жду от вас полного, развернутого отчета и аналитической записки по тому, как нам действовать с англичанами. С обязательным привлечением точных математических расчетов, если таковые понадобятся. Вот об этом, кстати, вы смело можете просить Скорнякова — у него в ведомстве хватает толковых людей, которые уже набили руку на сложнейших экономических вычислениях. И отдельно, Иван Иванович, посчитайте уставной капитал торговой компании так, чтобы тридцать долей в ней принадлежало моему королю шведскому. Думаю, вам как дипломату не нужно долго объяснять: если мы не создадим для Швеции экономические условия для развития и сытой жизни, то в скором времени получим там серьезнейшее восстание. Придется тратить кровь и порох еще и на этом фронте, а у нас и без того хватает войн и потрясений.

— Будет в точности исполнено, государь! — Неплюев, четко являя собой безупречную офицерскую выправку, поднялся, коротко поклонился.

Я проводил долгим взглядом стремительно уходящего канцлера. В каждом его шаге читалось нетерпение немедленно зарыться в бумаги и начать работу. Оставшись один, я тяжело откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к собственным ощущениям. Правильно ли я совершил этот политический демарш, назначая именно его?

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, конечно, страстно ожидал эту должность. И наверняка прямо сейчас сидит в своем столичном особняке в жесточайшей депрессии, глуша досаду вином из-за того, что вожделенный пост уплыл у него из-под носа. Но я знал, что делал. Бестужев слишком откровенно и напористо лоббировал интересы Англии в России. Как и в той, иной реальности, о которой помнил только я и которая сейчас всё больше расходилась с нынешней историей. Характер человека не перепишешь — сходство натур никуда не делось. Так что Алексей Петрович сам виноват в своей опале. Переиграл сам себя.

Мои размышления прервал скрип тяжелой дубовой двери. Я поднял взгляд, ожидая увидеть дежурного адъютанта, но вместо него на пороге кабинета появился совсем другой человек.

Мальчишка. Мой внук. Наследник российского престола, Петр Алексеевич.

Сорванец был облачен в идеально подогнанный по фигуре темно-зеленый мундир Преображенского полка с красными лацканами. Волосы стянуты в строгую солдатскую косицу. Он старался шагать твердо, по-уставному, всем своим видом демонстрируя невероятную серьезность и взрослость. Подойдя к моему длинному столу, он замер, вытянувшись в струну, и вскинул руку в воинском приветствии, собираясь, видимо, звонко отрапортовать о прибытии.

Суровое выражение окончательно слетело с моего лица. Заботы об Англии, османах и шведских долях мгновенно испарились. Я тепло, совершенно не по-императорски улыбнулся, глядя на этого старательного вояку.

— Ну рассказывай, сержант Романов, как служба? — мягко спросил я, перебивая его готовый сорваться с губ официальный рапорт.

Петр на секунду растерялся от моего домашнего тона, набрал в грудь воздуха, чтобы всё-таки ответить по уставу, но я жестом остановил его, поднимаясь из-за стола и направляясь к нему.

— Нет… — я положил тяжелую ладонь на его узкое, обтянутое сукном плечо и слегка потрепал. — Расскажешь за обедом. И Лиза как раз приехала, ждет нас. Пойдем, поговорим в семейном кругу, поедим нормально. Чай, на харчах-то солдатских, на каше да сухарях, поди стосковался по еде доброй, а, сержант?

— Я лишь до вечера. За хорошую службу награжден прибытием домой, — с явным сожалением сказал наследник.

Был порыв сказать, что я, как главнокомандующий и император, оставляю его не несколько дней во дворце, но… Как говорила моя бабушка, между прочим сильная и целеустремленная женщина… Детей нужно жалеть только спящими. Не совсем правильная позиция, но в данном случае пусть идет и служит.

— Ну так поспешим, сержант Романов, чтобы вы поели полноценно, — сказал я.

Севастополь.

Декабрь 1726 года.

Декабрьский ветер, злой и колючий, гнал по вспененным волнам Ахтиарской бухты мелкую ледяную крошку. Здесь, в Севастополе, зима не сковывала море панцирем, но пробирала до костей сырой, просоленной стужей. Был злой ветер, спасаться от которого можно было только специальными шапочками, которые прибыли массово из Московской ткацкой фабрики. Вязанные шапки с только лишь прорезями для глаз, но закрывающее всю голову и даже шею, оказались очень востребованными.

Было холодно. Но странно, что и жарко тоже… Пусть и в метафорическом смысле, но жара стояла такая, что и ошпариться можно. На берегах великой гавани, ставшей главным форпостом Российской империи на отвоеванном Черном море, было жарко от работы.

Сотни рабочих, нет, уже и тысячи, которых перекупил, нанял, заставил работать генерал-губернатор Новороссии Артемий Петрович Волынский, копошились и создавали то, что не под силу, наверное, больше никому. Шесть верфей было только тут, в Севастополе. Город строился сразу десятью тысячами рабочих рук.

Кирпичный завод работал и ночью, как и другие предприятия. По Днепру, потом на Кингбурскую косу доставляли дерево, цемент, кирпич. Камня тут и своего хватало. Те, кому было с чем сравнивать, замечали, что такими темпами даже Петербург не строился и не строится прямо сейчас. А многие, кто был в столице Российской империи два года назад, но посетил город недавно, словно бы в разные города приезжали. Настолько быстро возводили Петербург и расширяли его.