Царьград (СИ), стр. 23

Глухо рыкнув, словно зверь, почуявший кровь, я шагнул к ней. Вода ручьями стекала с моего тела. Я подхватил ее на руки — она вскрикнула, то ли от неожиданности, то ли от обжигающего холода моей кожи — и, тяжело ступая босыми ногами по камню, понес свою драгоценную ношу прямо в жаркое марево сауны.

Там, в густом, пахнущем хвоей и распаренным дубом полумраке, мы предались любви. Исступленной, отчаянной, словно пытаясь доказать себе и всему миру, что мы живы, что мы полны сил. Мы любили друг друга и в едином порыве благодарили Того, кто свел нас сквозь время, позволив заключить этот немыслимый союз. Возможно, с точки зрения церкви это было неправильно, возможно, это граничило с богохульством — но на пике страсти, задыхаясь от наслаждения, мы шептали слова благодарности небесам.

— Тебе… в этом деле… — тяжело дыша, пробормотала Маша, уронив голову мне на грудь.

Она давно взяла за правило делать модную нынче гимнастику, ее тело было сильным и упругим, но даже для нее этот любовный марафон оказался изнурительным. Изнурительным, но бесконечно блаженным.

— Тебе нужно посостязаться с польским королем, Августом, — она тихо рассмеялась, обжигая мою кожу горячим дыханием. — Европа еще не знает… кого истинным жеребцом назвать…

Воздух в парилке, густой от аромата распаренного дуба, эвкалипта и хвои, казался почти осязаемым. Я сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, чувствуя, как бешено колотящееся сердце постепенно замедляет свой ритм, а тело наливается приятной, тяжелой усталостью.

— А тебе-то откуда знать, каков из себя этот жеребец? — усмехнулся я, стирая пот со лба. — Этот Август уже наполовину дохлый, только слава по Европе и гуляет.

— Ну, ты меня еще к польскому королю приревнуй! — звонко, запрокинув голову, рассмеялась Маша.

И действительно, какая ревность? У меня и в мыслях не было, что эта женщина способна на измену. Наша жизнь казалась какой-то абсолютной, почти невозможной для монархов идиллией. Да, мы ссорились — как и в любой семье, без этого никак, ведь оба с характерами. Но мирились мы удивительно быстро.

У нас уже появились свои, скрытые от чужих глаз ритуалы примирения: стоило лишь схлынуть первой волне эмоций, как мы оба делали шаг навстречу. Секрет был прост, и я искренне желал бы такого каждому: мы всегда спали в одной постели, просыпались вместе, завтракали, глядя друг другу в глаза. И даже ужинали вдвоем, хотя обедать мне чаще всего приходилось на ходу, во время или после бесконечных государственных совещаний.

Тишина парной убаюкивала, но внезапно в этой раскаленной тишине прозвучал вопрос, от которого воздух, казалось, мгновенно заледенел.

— Скажи, любовь моя… — ее голос дрогнул, но не от слабости, а от тщательно скрываемого напряжения. — А какое ты видишь будущее для нашего сына?

Удар. Наотмашь. Вопрос на грани фола.

В нашей семье существовало негласное, но железобетонное табу: никогда не обсуждать вопросы престолонаследия. И уж тем более — будущее маленького Михаила Петровича, моего младшего, который после той страшной истории с неправильным питанием кормилицы, слава Богу, выжил, окреп и теперь вовсю улыбался отцу.

Я медленно повернул голову.

— Маша, ты же знаешь, как мне не нравится, когда между нами встают вопросы не семейного, а государственного толка, — мой голос лязгнул металлом. — Рано еще думать о его месте. Пусть живет и растет спокойно.

Мария Дмитриевна инстинктивно отшатнулась. В ту же секунду она увидела в моих глазах не расслабленного после страсти мужа, а жесткого, бескомпромиссного монарха. Владыку.

— Ваше Императорское Величество… — ее тон мгновенно стал ледяным, отстраненным.

Это официальное обращение, брошенное прямо здесь, на влажных деревянных полках, обожгло хлестче кнута. Подобный холод во взаимоотношениях был для меня неприемлем, особенно после того, что между нами только что было.

— Вот зачем? — я жестко перебил ее, не давая развить эту дипломатическую игру. — Как только речь заходит о престоле, всё наше понимание летит в бездну! Наследником русского престола был, есть и остается Алексей Петрович, мой внук. И менять этот порядок я никоим образом не желаю.

Она резко набрала в грудь раскаленный воздух, собираясь броситься в словесную атаку, но я поднял руку. Раскрытая ладонь, как стена, остановила ее порыв.

Тогда в ход пошло древнейшее женское оружие. Ее огромные, черные глаза мгновенно наполнились влагой, заблестели в полумраке, носик зашмыгал. Всем своим видом она показывала, что вот-вот разрыдается от обиды и несправедливости.

Но была одна проблема, делавшая эти ухищрения абсолютно бесполезными. Я чувствовал её. Чувствовал на каком-то глубоком, ментальном уровне. Если бы она действительно хотела искренне расплакаться, если бы горе было настоящим, я бы уловил это болезненное напряжение и сделал бы всё, чтобы стереть причину ее слез. Но сейчас это был лишь театр. Искусный, но расчетливый.

Впрочем, то, что я собирался сказать, должно было успокоить амбициозное сердце матери, которая уже сейчас, как львица, билась за будущее своего ребенка.

— То, что ты сейчас услышишь — тайна за семью печатями, — произнес я, понизив голос до хриплого, вибрирующего шепота. — Скажу лишь для того, чтобы облегчить душу матери, которая печется о сыне, но при этом не уважает даже не приказ, а просьбу своего мужа. Тем более, что сыну нашему и года еще нет…

Я выдержал тяжелую паузу, глядя прямо в ее расширившиеся от нетерпения глаза.

— Так вот. Для нашего с тобой сына я тоже готовлю трон. Ты ведь потомок византийских императоров? Да и я не из простых кровей… Рюриковичи умудрились породниться с Палеологами, а до этого был Владимир Мономах, чьи корни тоже тянутся к Царьграду. Не Романовы, конечно, но и моя родословная не вызывает нареканий, как и твоя. Кровь у нашего мальчика правильная. Имперская. Вот и думай, Мария, ГДЕ должен стоять его трон. Думай… и не мешай мне его добывать.

Сказав это, я резко поднялся с лавки.

Она попыталась удержать меня, подалась вперед. Движение было выверенным: она встала вполоборота, демонстрируя в клубах белого пара самую яркую, самую совершенную картину женской красоты, на которую только способна природа. Обычно в такие моменты я капитулировал, пораженный ее божественной грацией, готовый простить если не всё, то почти всё.

Но не в этот раз.

Я был быстрее. Не позволив ей даже прикоснуться ко мне, я отстранился и шагнул к выходу из парной. Мария Дмитриевна Кантемир осталась стоять в клубах пара, глядя мне вслед. Она была невероятно умной женщиной. И прекрасно понимала, на какой опасный разговор сегодня решилась.

Ну что ж и такое бывает в нашей семейной жизни. Небольшая размолвка. Главное что вечером нужно приготовиться к страстному примирению.

Может какого хорошего вина взять с в спальню? Я не пью, но Маша может немного.

Глава 10

Париж. Версаль.

Декабрь 1726 года.

В Малом кабинете короля, несмотря на пылающие в мраморном камине толстые дубовые поленья, гулял промозглый сквозняк. Нет, сквозило не в голове французского монарха, или его жены, Марии Лещинской. Хотя… влюбленная пара была пока что без ума друг от друга и наслаждались своим браком на радость и искреннее недоумение всех вокруг.

Куда там до серьезных политических историй? Но с Людовика требовали. Да! Именно так! К нему все еще относились, как к ученику, ну или почти. Вот и требовали… требовал… Один человек.

Декабрь выдался на редкость холодным, но шестнадцатилетний Людовик XV, казалось, не замечал озноба. Юный монарх, чье лицо еще сохраняло мягкие юношеские черты, сидел во главе стола, застланного зеленым сукном, и внимательно смотрел на разложенную карту Европы.

Справа от него, кутаясь в подбитую горностаем мантию, неподвижно сидел кардинал Андре-Эркюль де Флери — фактический правитель Франции, человек осторожный, хитрый и бесконечно мудрый. Он был тем самым требовательным учителем. А еще и моралистом… Пока Мария Лещинская и вовсе плясала под дудку кардинала, власть его над королем была почти абсолютной.