Двадцать два несчастья 14 (СИ), стр. 12
Чай черный
Состав:
— вода;
— экстрактивные вещества чайного листа — кофеин, полифенолы и дубильные вещества;
— скополамин (гиосцин) — м-холиноблокатор, алкалоид пасленовых.
Взаимодействие с организмом:
— кофеин: мягкая стимуляция центральной нервной системы; повышение бодрости и концентрации;
— полифенолы: антиоксидантное действие и умеренное улучшение функций сосудистого эндотелия;
— дубильные вещества: связывание белков слизистых, уменьшение всасывания негемового железа;
— скополамин: спутанность сознания, психомоторное возбуждение, делирий, утрата памяти на период действия.
Первую строку я проскочил не глядя, ведь чай он и есть чай, — и споткнулся о вторую. Интересно девки пляшут…
Над второй чашкой, у локтя Гнатюка, развернулось другое:
Чай черный
Состав:
— вода;
— экстрактивные вещества чайного листа — кофеин, полифенолы и дубильные вещества.
И все, чисто.
Внутри у меня стало очень тихо и очень холодно, и я услышал собственный пульс.
Скополамин. Бурунданга, дыхание дьявола — то, чем колумбийская шпана поит доверчивых туристов, чтобы те сами выносили им деньги и драгоценности. И вот теперь эта дрянь остывала в фарфоровой чашке, которую заботливо заварили лично для меня в чистой переговорной на Пресне утром обычного московского четверга.
Вот, значит, как выглядят инвесторы, которые «очень торопятся».
Страх кольнул и ушел, а на его место пришла спокойная рабочая злость. Ладно, дорогие мои. Поиграем.
— Аркадий Вениаминович, а покажите-ка мне еще раз вон ту диаграмму, с долями, — попросил я и кивнул на дальний край стола. — Что-то я в ней с первого раза не разобрался.
Гнатюк с демонстративной готовностью развернулся к своим глянцевым листам и принялся выуживать нужный. На эти три секунды его глаза были заняты диаграммой, а мои руки — чашками: я переставил их местами, а сверху, для верности, передвинул к нему сахарницу и блюдце с лимоном, отчего вся картина на столе разом поменялась.
Когда он повернулся обратно с листом наперевес, я был сама невинность.
— Сахарку вам придвинул, — пояснил я. — Я-то сам бросил сахар в чай класть.
— Благодарю, я тоже предпочитаю без сахара, — рассеянно ответил Гнатюк и, заглянув в свой лист, отпил из чашки, которая стояла теперь перед ним.
Я неторопливо, с удовольствием, отпил из своей чистой. Внутри у меня при этом шла короткая и неприятная борьба, потому что врач во мне требовал выбить у него эту чашку из рук, а все остальное во мне понимало: выбью — и через неделю такая же чашка будет ждать меня в другом месте, где подменить ее будет некому. В итоге победила справедливость, потому что нечего рыть яму другому.
— Так что там со структурой сделки? — спросил я, устраиваясь поудобнее. — Вы меня извините, я человек в финансах дремучий, мне надо разжевывать, причем очень подробно. Давайте еще раз и помедленнее: кто входит, какими долями, что остается за мной.
Следующие полчаса, пока скополамин не вступил в действие, я играл роль самого бестолкового ученого Москвы. А то и всей России.
Я переспрашивал, путался в процентах, просил посчитать на бумажке, уточнял, что такое опцион, и рассказывал длинную историю про то, как вложился в санаторий, а мне там зарплату нечем платить персоналу, а ведь тетя Нина такой минтай готовит! Пальчики оближешь!
Гнатюк отвечал все короче, все беспокойнее поглядывал на часы и от разговорной сухости прикладывался к своей чашке глоток за глотком, пока не выпил все до капли.
Я тем временем вел совсем другой отсчет — врачебный. Гнатюк провел языком по губам: пошла сухость во рту. Через несколько минут он потянул воротник, потому что его начало печь изнутри. Зрачки я проверил сам: нарочно попросил показать мне цифры в папке, наклонился и посмотрел — расширенные настолько, что от радужки осталось тонкое кольцо, и это в комнате с ярким зимним светом. На скулах у него проступил румянец, а пульс на шее зачастил так, что я видел его даже со своего места.
Классическая картина разворачивалась как по учебнику, и самое интересное было уже близко.
— Душновато здесь, — глухо пробормотал Гнатюк и расстегнул верхнюю пуговицу. — Воды бы…
— Сейчас организуем, — пообещал я и не двинулся с места. — Аркадий Вениаминович, а вы хорошо себя чувствуете? На вас лица нет.
Гнатюк посмотрел на меня, и я увидел, как он пытается сфокусироваться и не может — смотрит на меня, и тут же его взгляд соскальзывает куда-то в сторону. Он открыл рот, закрыл, потер лоб. Ручка, которой он весь разговор черкал по листам, выкатилась из пальцев, а он не заметил.
— Жарко, — сказал он неожиданно жалобно. — И во рту… как песка насыпали.
Я поднялся, обошел стол и присел рядом на корточки так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Дальше я заговорил как врач, ровно и спокойно, не оставляя места для спора:
— Посмотрите на меня, Аркадий Вениаминович. Вот так. Как вас зовут?
— Валера… Валерий Петрович, — сказал он и моргнул. — Гнатюк.
Плашка не соврала. Значит, поплыл. Сыворотки правды из скополамина, что бы ни писали в шпионских романах, не выходит. Человек не обязательно начинает говорить правду, но перестает прятать свои секреты, и они вываливаются наружу вперемешку с бредом.
Отделять одно от другого предстояло мне, а подтверждать — уликам, которые соберут ребята Владимира.
— Хорошо, Валерий Петрович. Что было в чае?
— Порошок… — доверчиво ответил он и вдруг забеспокоился: — Листы не помялись? Мне листы сдавать…
— Листы целы, — заверил я. — Что за порошок? Что вы должны были сделать?
— Сказали, что порошок без вкуса… действует наверняка… — Он хихикнул. — Сказали, как вы выпьете, так сразу и поплывете. А я позвоню. Куда?.. — Он задумался и просиял: — Номер в кнопочном. Второй телефон, кнопочный… отзвониться, как доктора увезут. Какого доктора?
— Меня, Валера. Я доктор. Куда меня должны были увезти?
— Так скорая же внизу… своя… — Он поискал что-то глазами по потолку. — К главному повезут. У главного там все готово. Койка, бумаги… комиссия у него своя, сказали, оформят как надо… Кондрат Зигмундович — голова… Типа доктор сошел с ума, вальтанулся, забредил прямо на переговорах, вот и девушка подтвердит, что доктору стало плохо… Кто психа слушать будет?
Я слушал и молчал, и диктофон в куртке на соседнем стуле слушал вместе со мной.
— Кто тебе это поручил, Валера? — спросил я тем же ровным тоном.
— Роман Александрович… — выговорил он нежно имя заказчика. — Михайленко. Ух, серьезный человек! Он и проинструктировал, что доктор должен сорваться прилюдно… не дома, не в подъезде где-то там, а на виду у всех… — Тут его унесло, он побормотал что-то про «Хавал», с которого его кореш Жека меня пас, и про гостиницу с завтраком, потом посмотрел сквозь меня и вернулся: — Короч, при людях чтоб. Чтобы все видели. Забашляли ого-го! Там аванса одного хватит на хату в Перми!
— А деньги откуда? — спросил я.
— А деньги… — Гнатюк хихикнул, и мне стало ясно, что времени у нас все меньше: за эйфорией пойдет каша. — А деньги-то бабские! Вдова одна бешеная… я ее не видел… Роман Александрович рассказывал… Требование у нее было отдельное, чтобы у всех на глазах… чтобы в дурку… и чтобы по Москве потом говорили, что у доктора крыша протекла… Ха-ха! Пусть, говорит, все видят, какой он… Вот же стерва…
Он еще что-то бормотал, но я уже не слушал. Вдова? Имени он не назвал, да оно и не требовалось, я знал только одну вдову, от которой на днях ушел, хлопнув дверью. Она же как раз говорила мне в лицо, что мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Жизнь, значит. С доставкой в чашке. Ну-ну.
Больше работать было не с чем, все и так понятно. Да и времени своего жалко, сколько еще впереди нужно сделать!