ZONA. Дилогия (СИ), стр. 83
– Интересно, действительно. И вообще интересно, я не знал.
– А откуда бы? Понта сейчас нет, о старом враги не расскажут, друзья тем более, и сам он не расскажет, а [я – тебе рассказал, как писателю.] И ты не трепись. И с тобой будут разговаривать. Вот как я говорю. У нас в Предзонье это главное.
– Что главное, простите?
– Не пи****, и не пи***** будешь.
– [Я понял...] То есть, фотографом его поставили из‑за таланта к стрельбе?
– Значит, так точно, и это повлияло наверняка. И он же у начальника карантина‑то выиграл. Да и то сказать: что ж его, в ротах, в батареях мурыжить, когда он столько навыигрывал для кого ни возьми? И особый отдел его куда‑то возил, и начштаба, и начпо [9], а уж начальник тыла... И вот он нормально так прожил почти весь срок службы в части. И если он, я имею в виду Вадима, и не умел фотографировать сначала, то наловчился славно. Я был командир пусковой, и его со мной разок послали на стрельбы, фотографировал он расчёт, меня, технику. Служебные фотографии. Отлично у него вышло, это я помню. Жена в альбом вклеивала, и в «Красную Звезду» одна его моя фотка попала.
– А свинья...
– Сейчас на *** пойдёшь. Да, тогда это и было. Проехали, сказал!
– Интересно.
– Интересно ему... До «всадника без головы» он на «девяносто первой» прослужил, да. А потом его куда‑то откомандировали очень резко. Я не спрашивал. Да и не думал о нём больше, в общем. В общем, был он солдатом точно такой же, как сейчас, человек. «Пох***т» по армейской классификации видов. А‑а‑а, так ты о конкретно о Фениморе хотел поговорить со мной? Это не очень будет правильно. С ним и говори. Разболтался я.
– Откровенно говоря, я о другом хотел, про Дуновение я хотел, а про Фенимора я для завязки нашего разговора начал, но сейчас я уточнить хочу: до «всадника без головы», вы сказали?
– Так точно, была история. Тогда это жутью какой‑то казалось необъяснимой. И одинаково солдатской страшилкой. Ну и визиты разные, последовавшие, всё это дело сильно подогрели.
– Вы сказали «визиты»?
– Да ёлкин же кот, писатель. Чего ты как в кино, как же ты зае***, в Светлану Сорокину играешь, что ли, на канале ТВС? Оставь ты свои интеллигентские замашки. Ни слова, б****, в простоте. Так я и сказал, так точно, так и запиши. По‑французски... Язов буквально на следующий день нагрянул, собственной персоной и почти без свиты. И без сопровождения гарнизонного. Знаешь, кто такой Язов? «Простите меня, старого дурака»? Вот он и нагрянул. Все так оху***, что про мертвецкие страшилки забыли вмиг. Подробностей, на самом деле, я не знаю. Он час пробыл в штабе, наорался на командира, как говорили, и убыл, как не было его. Но это было точно на следующий же день, назавтра. Никто не понял ничего, но стало как‑то спокойней на душе. И солдаты успокоились постепенно. «Начальство знает, начальству видней».
– А подробней‑то можно, Дмитрий? Что за «всадник без головы»?
– Хрен его знает, Сёма. Тогда, до Беды, я думал, солдатня себя накрутила и с ума сошла, такое, вроде бы, случается. Я помню, на собрании офицерском доктор Вяткин даже лекцию читал о коллективных психозах в закрытых коллективах.
– Вяткин?
– Ну да, он в Беженске потом ещё работал. Ты не знаешь, где он сейчас?
– Нет... И это тот самый Вяткин?
– Значит, так точно, тот самый. Ты очень въедливый, товарищ писатель, хуже меня. Могу я продолжать?
– Это моя работа – переспрашивать.
– Да не вопрос. Бесит просто. Тогда я думал, что да, массовый психоз. Все думали. Удвоить дозу брома в компот, и все дела. А теперь я думаю, конечно, что это какие‑то первые звоночки от Матушки были. Ну что‑то вроде прототипов наших реальных зонбѐй. Так что, *** его знает, когда и почему это всё началось на самом деле... Что ж ты так карандаш жрёшь, смотреть же страшно, Семён!
– Это какой же был год?
– Это ноябрь восемьдесят седьмого года. Самое начало, до праздника дело было. Мерзкая погода стояла, безумный гололёд, вся степь – как стекло, дождь и мороз одновременно. Всем запомнилось. Сутки дороги чистили. Народу поломалось ужас, жена начальника Дома офицеров позвоночник сломала прямо у своего подъезда.
А Язов на вертолёте прилетал, болезный. Песок перед ним, как розы перед Эдди Мерфи, сыпал один майор.
– Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой?
– Значит, так точно. Рановато пока для двухтысяча‑то восемьдесят седьмого.
– За три года до Зарницы?
(Негуляев кивает, внимательно глядя мне в глаза. Курит он беспрерывно. У него, как я замечаю, небольшой, но беспрерывный тремор отёкших пальцев. На кухне его квартиры, где мы беседуем, чисто, в горшках растут кактусы, над столиком висит плакат с актёром Лундгреном, на которого раньше по общему мнению, и я его подтверждаю, Негуляев был очень похож внешне, и сложением тоже. Мы пьём чай. Я не вижу ни одной бутылки. Лицо у него сероватое, нездоровое. Не постаревшее, а болезнь.)
– А газовый метеорит?
– А кто у нас тут в Беженске верит в газовый метеорит?
– Ну, я многих знаю.
– Ну, мне тебя, вроде, серьёзные люди рекомендовали. Пишешь, мол, настоящую книгу о Беде‑Матушке, для будущих поколений. [Давили на тебя, ты, вроде, не давишься. С радиостанцией какое ты дело два раза провернул, всё общество аплодирует.] Так и разговаривать давай серьёзно. Никто никогда из бедован в эту хрень не верил. Как это у Братьев? «Ежу понятно». Инопланетяне это, Посещение это. И не выкай ты, не на допросе. Сбиваешь меня. Ты не засланный ли магацитлик к нам вообще?
– Нет. Хорошо. Но я хочу уяснить, Дмитрий. То есть, вы, ещё в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, в ноябре‑месяце, – видели... [недалеко от Эпицентра‑2, как я соображаю!
– Да, недалеко, кстати. Не выкай.
– Уже тогда видели] настоящего зонби?
– Значит, никак нет. Своими глазами я не видел. В событиях не участвовал, был выходной, а я в наряде не был. Сидели у кореша, капитана Маладзе с «Четвёрки» на квартире его и самогонку гнали – из змеевика по стакана̀м. Но по рассказам, по общему психологическому состоянию людей, по серьёзности последствий – ничего другого представить нельзя. Было, было там что‑то... Стрельба была реальная, во‑первых, и трупы же были. Я же не из‑за гололёда запомнил. Приятель мой, помдежем заступил, умер тогда от разрыва сердца. Это факт конкретный. И один солдат убился, убегал он от чего‑то и с высоты упал, и ещё один, то ли чеченец, то ли ингуш, – тот с ума сошёл. И всё это в течение часа, как потом высчитали. А когда всё уже кончилось, была весьма серьёзная ротация солдатни, вплоть до обмена с ВМФ, пригнали целую роту бывших мореманов на замену, в сапоги переобули, а наших угнали... И что в часть специально завезли спиртное, выдавали солдатам вино недели две на обедах по сто грамм – факт. С этим вином там такое было, что ты! Под охраной доставляли, зам командира лично на раздаче следил! А нам, немцам, талоны на водку в военторге отоваривали специальные. Это было дело, я тебе скажу.
– Немцам?
– Ай, да жаргон. Солдатня офицеров так на полигоне называла. Немцы.
– Почему?
– Потому что фашисты. Ты слушать будешь или нет?
– Я, Дмитрий, совсем уже ничего не улавливаю. Прости, что перебил. Один умер, второй убился, пригнали моряков...
– Я стараюсь как бы связать всё сейчас в голове, как бы рассказ выстраиваю для тебя. С чего начать, чтобы ты ничего не додумывал. Тут ведь не доклад о проделанной работе, тут то, что я лично знаю, нужно с тем, что мне рассказывали, скрестить, да ещё и додумать...
– То есть вы раньше никому ничего этого не рассказывали? Про живого мертвеца?