ZONA. Дилогия (СИ), стр. 79
– То есть? Что вы имеете в виду? Вот эта штучка? Сколько, вы сказали?..
– Три килограмма. И это ещё не самое интересное. Смотрите.
Капитан осторожно, но быстро убрал ладонь из‑под кубика. Кубик остался висеть. Кубик начал тихо поворачиваться, но остался висеть в воздухе над столом.
– Здорово, правда? – спросил капитан.
Стругацкий спохватился и закрыл рот.
– Если посветить в него сильным тонким лучом, то луч пропадает в этом кубике весь. Никогда не выходит наружу, – с нежностью сказал капитан. – Не отражается. Лазером я не пробовал, у меня его нет. Но, думаю, будет то же самое. Ни поцарапать нельзя, ни разбить. И он летает. – Капитан сел. – Но без реактивности, без магнитных дел. Вот он сейчас вроде бы в невесомости, понимаете. А когда его берёшь в руку, и он чувствует опору – раз, и снова три кило. Сейчас я уже привык, а сначала, конечно... Как трёхлитровую банку полную в кулаке держишь.
Стругацкий поверх кубика из‑под очков таращился на капитана. Потом выпрямился, уронил очки на нос и как‑то очень характерно вздёрнул подбородок, чуть направо‑вверх.
– А хотите подержать? – спросил капитан, оглаживая свой кубик подушечкой пальца. – Я к вам его толкну осторожненько… Это совершенно безопасно, Аркадий Натанович! Ни радиации нет, ничего такого, вредного. Даже... Он... Э‑э... Нет, это я не могу. Но прошу вас, попробуйте. Согласны? Интересно же, правда?
– Э‑э… Ну давайте.
Капитан, приложив заметное усилие, длинным сопровождающим движением толкнул кубик. Кубик поплыл. Стругацкий встал, уронил стул на штатив позади и выставил руку горсточкой навстречу. Кубик плыл, величаво поворачиваясь.
– Не забывайте, он сейчас невесомый, но массивный. Не принимайте его жёстко, останавливайте, как бы отталкивая, – торопливо инструктировал капитан, тоже встав. – Как будто большой маятник останавливаете... Вот‑вот, да! Интуитивно получается, верно? Масса! Так космонавты чувствуют динамику массивных вещей, я разговаривал с ними, спрашивал. Ничего не весит, а руку можно разбить, если ударишь. Нет‑нет, это не про этот кубик, конечно, – пояснил капитан, – а вообще про невесомость. Тут сложней, потому что размер и масса у него... Так сказать... Не соотносятся.
Стругацкий, повертевшись на месте, нашёл и поднял упавший стул, сел на него и приблизил к остановленному кубику лицо вплотную. Как дырка в воздухе, чёрт знает, что.
– А если я его возьму и поставлю на стол? – спросил он.
– Если осторожно и вплотную его подогнать и прижать без нажима, то минут через пять он как бы осядет на опору и начнёт весить. А если взять, то он на вас среагирует сразу.
– Начнёт весить... – пробормотал Стругацкий, подводя под кубик ладонь.
– Секунду! – сказал капитан военно. Стругацкий замер. – Аркадий Натанович, ещё раз. Он очень, очень тяжёлый. И нельзя предвидеть, когда он решит набрать вес в руке. Набирает вес он не мгновенно, плавно, но быстро, за секунду‑две. Запомните: полная трёхлитровая банка. Можно уронить от неожиданности. Я первый раз подумал, что он раскалился и обжёг меня. Мозг объяснил сам себе как бы, что это ожог. Очень странное чувство.
– А уроню? – спросил Стругацкий.
– Грохоту будет. И останется лежать.
Стругацкий сжал кулак и громко выматерился, когда кубик мощно и остро давнул его руку вниз, как ужалил. Но справился, примерился, опёр локоть на колено, раскрыл ладонь.
– Здорово, правда? – спросил капитан. – Как вам?
– Охренеть, – сказал Стругацкий. – Круглая тайна. То есть квадратная.
Тут он каким‑то образом почувствовал, что капитан его прекрасно понял, и секундой позже капитан сказал:
– Ну, денег при... при нём не было. И буквами огненными на стене он не писал.
– А он один такой?
Капитан вздохнул, потёр лицо ладонями и сказал:
– Как же мне хочется вам всё рассказать, сил никаких нет.
– Как мне его вам отдать? – спросил Стругацкий. Действительно, как будто жжёт ведь ладонь. Или это кажется, потому что капитан так сказал.
– Да очень просто. – Капитан потянулся через стол, забрал пальцами кубик и спрятал его обратно в кобуру. Следом сунул пистолет.
– Охренеть, – повторил Стругацкий.
– А хотите коньяку, Аркадий Натанович?
Стругацкий залпом допил боржом и стал изучать свою ладонь, соприкасавшуюся с удивительным кубиком.
– Безопасно абсолютно, Аркадий Натанович, – повторил капитан. – Во всяком случае сейчас. Пока безопасно. То есть не было никаких случаев вреда. Если, конечно, на ногу не уронить. Когда он весит.
– А лично вы сами как думаете, что это за штука такая у вас, капитан? – спросил Стругацкий.
– Я лично думаю, что это что‑то вроде вашей «чёрной брызги», только квадратной.
– Хэ! – сказал Стругацкий.
– Вы же спросили, что я лично.
– А почему вы его никому не показываете? Это вообще правда? Никому?
– Никому из тех, кому я подчиняюсь. У меня есть обоснованные сомнения в разумности этого.
– Какие?
Капитан пожал погонами.
– А учёным?
Тут капитан очень выразительно скривился.
– А я, значит, как автор похожей штуки, оказался достоин, аг‑га... Староват я для таких экспериментов, капитан, – сказал Стругацкий. И тут же спросил: – А скажите, а что вы имеете в виду, говоря «пока безопасно» и про случаи вреда?
– Случаев вреда не было. Я имею в виду что у меня, чрезвычайно высокопоставленного работника строго секретной межведомственной службы КГБ и Армии под патронажем лично генерального секретаря ЦК Партии Советского Союза действительно есть серьёзные основания, – тут капитан перенабрал воздуха, – просить вас с братом создать «Меморандум Стругацких», основываясь на модели вашей Зоны Посещения из «Пикника». В реалиях СССР. Современного СССР. Все мыслимые аспекты соприкосновения такой Зоны с государственными, военными, научными и общественными организациями, и с простым населением. Вот такая вот петрушка требуется. И позарез. И срочно. С «комариными плешами», «жгучим пухом», с «ведьминым студнем» ...
– Особенно с «ведьминым студнем», – сказал Стругацкий утрированно понимающе.
– Лично меня больше интересуют живые мертвецы, – возразил капитан.
Стругацкий крякнул.
– Капитан... Кирилл. Отчасти вы правы, я, конечно, да... то есть, вы меня впечатлили. (Слово «отчасти» Стругацкий произносил с ударением на «о».) Это у вас поразительный просто фокус!
– Это не фокус.
Зазвонил телефон.
– Да что ж такое сегодня! Видимо, вас, опять ваш врач, – сказал капитан с удивлением, досадой и озабоченностью одновременно.
– А почему вы уверены? – с одной лишь досадой спросил Стругацкий.
– А по этому телефону сюда никто никогда не звонит. Он вообще не должен звонить.
– Всё это очень странно, товарищ капитан! – заявил Стругацкий, вскочил, решительно проследовал длинными юными шагами к хозяйскому столу, выкопал в книгах телефон, снял трубку и рыкнул:
– Слушаю! Да! Дайте его сюда, а ну‑ка! Юра! Слушай! Так! Это я. Садись в машину и езжай на работу. Меня отвезут. Всё нор‑маль‑но, я тебе говорю. Я тебе повторяю: а‑ди‑дас! Именно адидас, так! Больше не звони, тут коньяк разливают уже. До вечера, позвоню сразу же тебе. Девкам позвони, передай, что всё адидас. Отбой в танковых войсках! Over!
Он вернулся к столику, уселся поудобней и спросил раздражённо:
– Что у вас там за коньяк?
– «Адидас» – это условное слово? – спросил капитан весело.
– Именно. Всё, мол, окей. Дело не шьют, иголки в уголки глаз не вгоняют.
– А в какую бы вы фразу «адидас» ввернули незаметно от меня?
– Так, дорогой вы мой, если всё нормально, зачем незаметно‑то?
Капитан засмеялся.
– Но если бы было ненормально, что надо куда надо тоже ввернул бы, будьте благонадёжны, – продолжал Стругацкий, ухмыляясь в усы весьма самодовольно. – Уж поверьте старому опытному литератору.
– А какое слово тогда было бы?
– Так я вам и сказал.
Коньяк оказался внутри Луны: верхняя половина глобуса откидывалась. Стругацкий аж усы разгладил, оценив. Коньяк оказался ординарный, три звёздочки, никаких чудес. Рюмок не оказалось, капитан показал на бокалы, Стругацкий кивнул. Остановил он капитана, когда коньяка в бокале оказалось на два пальца и попросил «тархунчику, разбавить». Капитан сходил к холодильнику, принёс, натурально, бутылку «тархуна» и шоколадку «Алёнка». «Тархун» был вскрыт им также без применения подручных средств или поверхностей. «Вот это и впрямь здорово у вас получается, – сказал Стругацкий, старый капитан запаса. – У нас один майор глазом умел пиво открывать, тоже было дельно. Очень его уважали». – «Глазом сейчас многие наловчились». Стругацкий сам себе разбавил коньяк, отломил дольку от шоколадки. Чокнулись, и как‑то без тоста выпили. В нервы ушло. Стругацкий достал высушенные (дома, на батарее) «столичные», предложил капитану, потом спохватился и спросил разрешения закурить. Капитан закурить разрешил, от сигареты отказался, он никогда не курил и начинать не видел причин. Возникла небольшая проблема с пепельницей, капитан разрешил и её, ловко свернув из обрывка подвернувшейся «Вечёрки» фунтик и намочив ему в «тархуне» ножку. Стругацкий спросил, артиллерист капитан или ракетчик (сам он склонялся ко второму). Капитан неожиданно ответил, что на петлицы можно не обращать, это камуфляж, а вообще‑то он сапёр‑пограничник, прямо с земли, разминирование, постановка, всякое. «Воевали?» – спросил Стругацкий. «На войне – нет, – ответил капитан, – но дважды ошибался». Стругацкий крякнул, зачиркал спичкой. Пока он курил, молчали.