ZONA. Дилогия (СИ), стр. 49

Но у него ещё был один аргумент.

— Николай Николаич, я всё понимаю, — сказал он. — Но ведь Папашу убили в Зоне. В Зоне правил нет. Это правило. Следовательно, мой вор неподсуден. Никто из них неподсуден.

— Негодно, товарищ подполковник, — сказал мертвец. — Во-первых, Папаша и Яна — не трекеры. Они — единственные. Да вы и сами понимаете. А во-вторых, наши нашли место убийства. Это нейтралка. На углу Янгеля и Астраханской. Нейтралка, товарищ подполковник. Святая земля.

Политика.

— Я отдам вам одного, Николай Николаич, — громко и медленно сказал Коростылёв. — Какого из них — скажу вам через час.

Фенимор посмотрел на труп, как на живого. Потом перегнулся через носилки, чтобы посмотреть на живого, изображённого экраном неизвестной природы. Петрович на экране думал, знакомо потирая подбородок пригоршней, а труп его вдруг пустил газы, но запахло не благородным метаном с примесями рвотных тонов, а какой-то жуткой формальдегидщиной пополам с формалином. Фенимор закашлялся, отстранился, но держать труп не бросил, только одной рукой быстро привычно надел на толстые щёки и курносый нос мощный респиратор.

— Хорошо, — сказал Петрович. — И вам, и нам. Справедливо. Позвоните, скажите фамилию. Я всё своим артельщикам объясню, тем, кто в курсе, конечно. Лазарев согласен. То есть, он и… В общем… Неважно. Гильзы с места, где Валю убили, и оружие конвойных у него. Разберитесь. И своих людей на пару недель поставьте на усиленно уставное несение службы. Хорошо?

— Да, Николай Николаич.

— Вы сможете организовать так, чтобы от падлы этой ничего не утекло?

— Да.

— И мы его никогда не увидим в городе? И никого из ваших зека-смертников?

— Да, это я гарантирую. Больше не столкнётесь. Изменю процедуру.

— Отлично. Процедура это главное. Кого выберете… От него тоже не утечёт, в общем. Моя проблема. Ну что ж. Вроде сладили, не зря я съездил. Сладили, подполковник?

— Сладили, бывший старший прапорщик. Одну секунду. Тело Папаши.

— Сами похороним. Ваших не надо.

— Я имел в виду пули.

Петрович подумал.

— Эх, куда ж Вяткин-то делся! — сказал он с досадой. — Ладно, я вытащу сам. Вам принесут. Лазареву, точней. Про тело Валентина даже не заикайтесь, учёных заткните прямо сегодня же, не дай бог.

— Это понятно, Николай Николаич.

— Тогда пьём круг. Позовите Олю, а сами идите. Я уже не могу больше. Вадим, давай отсюда на хер двигать, мне совсем плохо. Вы мне пасть хоть хорошо замотали, не прокушу?..

Прощаться ни с ним, ни с Фенимором в респираторе, ни тем более с молочно-белой Ольгой, Коростылёв не стал. Пять минут спустя охранник впустил его в допросную камеру, где был прикован к столу Лисовой. С ним ещё никто не разговаривал, никто ему ничего не объяснял, и Лисового била такая же электрическая дрожь, как и труп Петровича. И бледен он был до синевы, страшней, чем Ольга. Коростылёв сел напротив него и задумался, забыв про вора совершенно. В принципе, это же твоя работа, как офицера ГРУ, выбирать, кого казнить, подумал он. Во всяком случае, один из её аспектов. Сильно подзабытых, к сожалению… Наверное, по семейному положению, вдруг среди них есть холостяк, или бездетный. Да, наверное так. Блинчук будет проблемой? Нет, не будет. Что?..

— Я вежливо, гражданин полковник, интересуюсь, где гражданин генерал Марченко? — повторил Лисовой. — Я же вроде как за ним числюсь.

— Я подполковник, — сказал Коростылёв.

— Есть у мене доченька, так она за подполковником замужем, — сказал Лис убеждающе. — Знаю я подполковников! А вы полковник, это же как маслом на картине! Так что с гражданином генералом? Мне же ему доложить необходимо, как меня браконьеры и маньяки сегодня жизни чуть не лишили.

И ведь никак не извернёшься, нельзя его отдавать, и признавать убийцей Калитиных нельзя. Признаем его — признаем и себя. И всё насмарку. На колу мочало. Лис продолжал бубнить, меняя тон в одной фразе с заискивающего, до наглого, но его трясло страшно, слюнка выбрызнулась из уголка губ, потекла по щетине, и Коростылёв почувствовал, что живой мертвец не так отвратителен и страшен, как живой вор. Он встал (Лис мгновенно заткнулся), выглянул в коридор и попросил у охранника сигарету. Прикурил, затянулся несколько раз, вернулся к столу и всадил сигарету угольком изумлённо задравшему брови Лису в глаз.

— Никого не впускать, — сказал он охраннику, выйдя в коридор. — Особенно москвичей. Уяснили, Петров?

— Так точно. А врача?

— Никого. И передайте по смене. Запирайте.

— Есть, — сказал охранник, прапорщик Петров, задвигая засовы. — Главное, звукоизоляция какая классная у американцев, правда же, товарищ полковник?

— Я подполковник, Петров, — ответил Коростылёв, слюня и рассматривая обожжённый палец. — Звукоизоляция классная, согласен. Не нарушайте её. Ну, несите службу.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Из моего молескина № 17»

05.11.2029. Вобенака-Младший вчера принёс художественную запись одного сборища в баре Брюссельского отделения МК по проблемам КЗАИ. Парнишка раз от разу пишет по-русски лучше и лучше, хотя и черезчур цветисто. Я указал ему на это. И источник информации он отличный. Я переписываю в блокнот информативную часть. Жалко, что он зачеркнул все имена прямо в файле. Главный герой это, конечно, старик Горски.

«После третьей (…) вдруг с надрывом провозгласил: нарушаем обычай, ходилы, пить залпом четвёртую следует не за успех какого-то там отдельного предприятия, а только и исключительно за жизнь и бычье нашего шефа, нашего Путина, Ленина и нашего всех четырёх Кимов, нашего дорогого и любимого шефа, Эйч-Мента, фон-барона и победителя фаланг, чтоб весь стронций с него долой. Все довольно стройно замолчали, вылупились, силясь объять коллективным разумом причину порыва. Старикан порозовел от внимания, весьма вертикально утвердился над оскудевшим шведским дастарханом, и интеллектуальную бомбардировку уважаемой компании начал, зайдя на цель с разных сторон одновременно.

История — это география, заявил доктор (M.D., C.S., G.M. и так далее) (…), бывший и будущий директор МНИИ КЗАИ. (Вещая, он пальцами показывал, что не просто так цитирует, а чуть ли не утверждает товарный знак.) От Матушки нашей Беды мог бы быть толк, если бы не расползлась она сразу по двум осколкам великой империи зла, так неудобно и некстати рухнувшей на сорок лет полвека назад на радость всем людям доброй воли. Непонятно? Глупцы, глупцы и глупцы, понимаете меня? Наливайте. Да ещё международная общественность уже трижды туда впиралась со своей интернационализацией! Так исследования Зоны обречены на вечный разодрай! Не смогут они быть результативны в смысле глобальном. Единственный, я повторяю, единственный способ человеческтву извлечь пользу из Зоны, этого невероятного подарка тупой… земной цивилизации от неизвестной природы — объявление суверенным государством. А? Да! С правительством, с армией, с министерством торговли и, главное, с шлюхами и Академией наук. Не понимаете? Разжёвываю. Эзра, налей мне, мой древний соотечественник.

Мои маленькие ничтожные оппоненты, продолжал (…), сполоснув горло папиным «праймом». Беда в том, что в Зоне до сих пор официально нет коренного населения. Понимаете меня? Так запоминайте, если не понимаете. Да! Коренной население официально необходимо, а не всякие там посетители, в виде русского салата из магацитлов, военных, диких трусливых учёных… и прочей швали… Туристы! — с презрением сказал (…). — В лучшем случае Зону исследуют туристы! Каждый делает свой маленький рекордик… Не спорьте со мной, я прав, а вы все… — (…) запнулся, но ловко ухватил убегающий смысл риторического периода за кончик хвостика. — Население… Не население! Народ, назову я его, и буду прав, понимаете меня? Народ Зоны должен возникнуть, и немедленно озаботиться завоеванием суверенитета, судари мои международные трекеры, брюссельская мы все капуста, космополиты и магацитлы!.. Народ должен возникнуть, вплоть до объявления войны хоть кому… Война человечеству — во имя счастья человечества! Раз уж другого способа наладить в Зоне науку никак не придумать. Японцы… Международная Экспедиция… Частники… WASA с Луной… Я и сам был частником, я знаю точно: чепуха всё. Только национально централизованные исследования!