ZONA. Дилогия (СИ), стр. 34

Между четырьмя возникла быстрая эстафета переглядываний, постепенно остановившаяся на Мантяе. Мантяй не двигался. Он был пятым в кунге, окошек для него не хватало. Да и не нужны были ему окошки. Но от него-то рвотой не пахло. Рвало всех, кроме него. Он не знал, что такое «мабута».

— Ты же стройбат, Мантяев. И хера ли тормозишь, чамор? — тонким голосом сказал сидевший прямо напротив младший сержант-доброволец. Пальцы младшего сержанта, сжимающие ствол автомата, зажатого между колен, были белые и мокрые. Чёрный отбитый ноготь большого пальца. На лице у младшего сержанта было написано, что он дембель. Шапка сидела на макушке, кукурузный чуб мокро торчал набок, стариковские усики росли, казалось, из ноздрей.

Делать было нечего.

Мантяй встал, надёрнул на шапку резиновый капюшон, толкнул дверцу и спустился на обледенелый бетон, цепляясь непривычным неудобным настоящим автоматом за всё, что попадалось, даже, кажется, за воздух. Очень чистый, вкусный, не злой морозный воздух. В этот момент двигатель вдруг стрельнул, но заглох, и сразу стал слышен голос капитана в кабине.

— Ну что ты, что ты, заводи, заводи обратно, Хамид!.. Где ты там, мабута?!

За спиной стукнули подковки по полу и с размаху захлопнулась дверца. Мантяй осторожно пошёл вдоль левого борта. Было опять холодно. В армии, все сто тысяч лет Мантяю было или очень холодно и пронизывающе, или очень холодно и душно. Второго было мало — только когда под одеялом с головой. За стеклом дверцы кабины сверкнули словно бы висящие в воздухе выпученные зенки водилы, обрамлённые густыми женскими ресницами. Но тут же их отнесло в сторону, стекло в два рывка опустилась и в опустевшей раме повис мокрый лик капитана, перегнувшегося через кожух мотора и через водилу. Фамилия капитана Мантяю была начисто неизвестна.

— Воин-строитель, слушай мою команду, — молвил капитан. — Короче. Идёшь впереди машины. Внимательно смотришь. Старайся нормально так идти. Мы следом. Долбанный туман.

— Туман? — переспросил Мантяй, хотя сказать собирался совсем другое. «А чё я?» — собирался он сказать. Возразить капитану, стало быть. Выразить недовольство. Не капитан Барсунбалиев ведь, этот не будет сразу бить. Но само собой как-то спросилось про туман, потому что вокруг тумана не было.

— Долбанный туман! — внушающе повторил капитан. «Не просто каком, а кверху каком» — с такой вот интонацией. — Давай, мабута, не боись. Пройдём туман, раз-два, вся муйня, выполним задание, и завтра дембель тебе. Генерал обещал.

— Где туман-то? — спросил Мантяй. И поправился: — Где туман-то, товарищ капитан?

Капитан сразу задышал ртом, как будто после разгрузки целого вагона.

— Ты что, сука, товарищ военный строитель, мозги мне манать решил? Расстреляю за пререкания в боевой обстановке! Ис-пол-нять!

Мантяй огляделся. Но ведь не было никакого тумана. Было примерно два часа дня. Ни ветерка. Резкая линия горизонта, небо в два раза темнее заснеженной степи. Ярко-жёлтая, словно подсвеченная изнутри, шапка дымового купола на месте города вдалеке справа, там, куда уходила назад дорога. Отличная видимость. Какой туман? Про что он говорит?

— Не могу знать, не понимаю, товарищ капитан, — сказал Мантяй просительно. — Отлично же всё видно.

Может, он пьяный? — подумал он. Это всё объясняло. Отец всё вчерашнее этим объяснял, и это было похоже на правду.

— Товарищ капитан… — сказал водила с акцентом. — Это, ц, наверное, опять, короче. Мы туман видим, короче, а этот не так видит, без тумана, короче.

Капитан шарахнул себя по глазам огромной ладонью, стирая пот. Снова уставился на Мантяя, облизнулся.

— Слушай мою команду, Мантяев, — сказал он. — Некогда п***ь-рассусоливать. Приказываю считать, что мы в плотном тумане. Ты идёшь впереди, смотришь, чтобы ни ям там, ни иных препятствий. Понял? Повтори.

— Иду впереди, ни ям, ни препятствий, — сказал Мантяй. — Приказываете считать.

— Вот так, — сказал капитан. — И не бойся. Пробу воздуха брали полчаса назад, газа нет, радиационный фон в норме. Не бойся ничего. Нормально всё будет. Просто иди. И завтра на дембель. Честью офицера. Заводи, Атаев. Всё будет нормально. — Лик капитана скрылся, стекло поднялось, как филин, захохотал стартёр, провернулись лошади в моторе. Вдруг опять стало тихо, Мантяй даже шевельнуться не успел. Стекло опять опустилось, опять появился капитан.

— Мантяев, не забывай кидать болты перед собой. Тебе выдали?

— Выдали, — сказал Мантяй. — Тридцать штук. Гайки.

— Ну вот. Кинул перед собой метров на десять, идёшь к гайке. Не доходя два шага снова кидаешь на десять метров. Если с гайкой что не так — сразу херак, стоять, и руку вверх. Доступно? Повтори.

Мантяй повторил. Вчера вечером, после ужина, всей добровольной команде все мозги выели этими гайками, поэтому повторил он без запиночки. И ещё он вчера первый раз в жизни он стрелял из автомата, ведро патронов дали на каждого. Но это было после обеда. Он себе всё плечо отбил.

— Молодец, Мантяев. Сам откуда? — спросил вдруг капитан.

— С Рыбинска.

— Почти москвич. Столица. А призвался когда?

— В декабре вот.

— Ц, гусила ё****я, короче, — сказал водила.

— Отставить, Хамид. Невеста есть?

Мантяй замялся.

— Вижу — есть. Ну и отлично. Ждёт честно наверняка. Выполним задание, получишь личный приказ министра обороны, и домой. Через неделю будешь подругу маять, честью офицера. Давай, Мантяев, вперёд. Иди спокойно, держи дистанцию. Через два километра сменю. Исполняй приказание. Уши у шапки не опускать!

Окошко закрылось окончательно, двигатель завёлся, загудел в тональности ожидания, подрыкивая: вперёд, мол. Мантяй ещё раз подумал про туман («Какой туман? Все офицеры как пьяные с этими гайками. В тумане, говорят, обязательно, и не в тумане тоже. Газа нет, газ-то весь в городе. Метеорит. Хорошо бы найти кусочек этого метеорита, домой привезти. Хочу домой…»), встал перед бампером, проверив, что лебёдка прямо у него за спиной, с левой ноги зашагал вперёд.

Машина на первой шла за ним следом. Лобовое стекло отсвечивало, как будто кабина была пуста. И через сто метров Мантяй почувствовал прилив бодрости. Он забыл про гайки, забыл про машину позади, он находился один посреди бескрайней заснеженной степи, посреди мира, никто им не командовал больше, потому что больше не имел такой власти. И Мантяю опять стало тепло, будто из кунга и не вылезал, а ещё лучше дома в ванне сидя, хоть и стучать соседи сразу начинают, очередь, да и пусть они сдохнут, никого не жалко, а кормили их всех, добровольцев, последние три дня очень хорошо, по здоровой миске винограда на каждом столе стояло, и ходили вокруг американцы в какой-то жёлтой форме по столовой, и никто из своих не выделывался, не корчил из себя начальство, да, в столовой ели и американцы и даже негры, а негров Мантяй и раньше один раз видел, в очереди в Мавзолей, в третьем классе, экскурсия была, ещё автобус ночью сломался… Как-то удивительно зашибись было идти себе самому с собой, не беспокоясь, что окликнут вдруг и припашут, или окликнут и изобьют, а на шее автомат, боевое оружие, и если падла позорная капитан Барсунбалиев оказался бы сейчас здесь, то встал бы капитан на колени и извинялся бы, но всё равно не получил бы пощады. А вещмешок набит настоящими американскими сухпайками. И тепло. И ветра нет, хотя перед выездом Мантяй и улучил момент, разодрал один из двух выданных каждому идинвиду… индеведу… индивидуальных перевязочных пакета, и толсто обмотал бинтом шею, как будто бы охрип и военврач ему разрешил. Барсунбалиев бы заставил содрать, сука. А перчатки очень тёплые, с пальцами. А сапоги вообще разрешили выбрать из целой кучи по ноге на шерстяной носок. Подошвы толстые, даже по мёрзлому бетону, покрытому нетронутой многодневной изморозью шагать тепло ногам. Да-а, это жизнь. Закурить бы ещё, но генерал сказал, что ни в какую нельзя, запрещено, можно поджечь скопившийся газ и сгореть к бебеням. Это Мантяй понимал. У них узбеки покурили как-то у баллона с пропаном, сварщики. Туда им и дорога, сукам. День потерпеть можно, иногда и неделями терпели, пока бычок отыщешь, изведёшься, так ещё и отнимут… Интересно, не наврал ли генерал про денежную премию? Вот бы рублей двести было на руки. Приеду домой послезавтра, привет, батя, скажу, вот тебе бутылка, выпей за успешное выполнение правительственного задания. И сразу к Тамаре. Мантяй приосанился, зашагал с оттяжечкой, как гражданский. К бабе иду, мужик. Привет, Томка, скажу, ждала меня? Нет, это не послезавтра же будет, поезд же целые сутки идёт. Значит, завтра приказ подпишут, послезавтра выеду, а послепослезавтра дома. Какой сегодня день недели? Дочка у Томки в садике, я скажу, пусть она в садике, но ты, Тамара, на работу не ходи, потому что солдат вернулся со службы. Отец узнает, что я с тридцатилетней связался, убьёт. А вот хер ему! — подумал Мантяй. — Теперь — хер тебе, батя. Я — тащил? Тащил. А ты тащил, папаня? Нет, ты, папаня откосил со своими сроками и со своим тубиком. Вот и молчи теперь. Бутылку куплю, а подчиняться — хер тебе, всё. Так ему и скажу: вот тебе бутылка, обмой сынов дембель, а с я Тамарой с четырнадцати лет, уже четыре года. И шабаш, батя. Отслужил, всё. Что хочу, то и ворочу, сам себе хозяин. Хорошо бы не двести, а рублей пятьсот. А что? Ликвидаторы. Летёха саратовский в подсобке, когда котлован рыли, когда ещё картошку припахали чистить, так вообще базарил, что из Чернобыля с одной командировки и стенку купили, и цветной телик, и жену одел в джинсы с ног до головы. Так что пятьсот наверняка. А пусто тут, только на горизонте какие-то цеха, хотя, говорят, космодром. Наверное, секретные космонавты отсюда летали. А что, только так. Вон какая ракета на постаменте стояла, сука сержант в кунге, не дал как следует разглядеть. Но нормальная такая ракета была. А по этой железке, что слева, наверное, топливо подвозили, и сами ракеты. А что? На космодроме служил, ракету ногами пинал. Горбачёва — видел, американцев видел, разговаривал с ними. Нормальные мужики. И бабы были, с зубами. Мантяй вытащил из подсумка на боку болт — болт почему-то в руку попался — и швырнул его перёд себя, болт со звоном заскакал по бетону. Главное, я ей так скажу. Я скажу так: Тамара, ты как хочешь, но мамой я тебя больше называть не буду, всё. Обижайся, нет, но какая ты мне теперь мама. И если хочешь, чтобы у нас с тобой и дальше чин-чинарём, никаких больше твоих мужиков с Мехзавода я не потерплю. Хватит. И не надо рыдать, не надо оправдываться. Замужем не была, от кого дочку нажила? От святого духа? В общем, как-то не прямо, но надо объяснить ей, что ей не двадцать, не двадцать пять, и это ей надо за меня бороться, а не мне за неё. Вон, скажу, Ленка подрастёт, а ты и в тёщи сгодишься. Пошучу как будто, но женщина Тамара не глупая, поймёт. И пусть решает. А если нет, если там начнётся кривлянье, вот это вот бабье… это вот бабье… ну, если начнёт мозги грести, ручкой сделаю — прощай, Тамара, не поминай лихом, любовь любовью, а держать себя в руках надо. Я при деньгах, ликвидатор результатов падения метеорита, буду поступать по спецльготе в Москве, а ты простой технолог в однокомнатной квартире. Сразу, короче, надо себя поставить. Так, мол, Тамара, и так, а что не так, так то не эдак. И стоять на своём, всё.