ZONA. Дилогия (СИ), стр. 29

— Вы всё сразу в одну кучу, Олег Фомич.

— Это я болтовнёй подавляю рефлекс подавить угрозу утечки сверхсекретной информации. Предохранитель прям чешется у меня в «лопатнике».

— Ха-ха-ха! Но я и хотел бы поподробней поговорить именно про кавказцев… У меня тут пара конкретных вопросов… Итак, Олег Фомич, — ОРП.

— Н-ну… Ясно. В общем, я-то как раз хотел вас предупредить… затем и согласился встретиться. К вам очень тут все расположены, Семён, многие добрые бедованы просили меня вас одёрнуть, наконец. Не будет никогда никаких подробностей, Семён. «Мамины трещины» — смертельная, неумолимая никаким количеством бамперов гитика. Обе известных локали «трещин» обозначены и изолированы. Точка.

— Изолированы… Заминированы! Олег Фомич, в ещё девяносто втором появились слухи об ОРП…

— Не понимаете намёков, Шугпшуйц. Значит, просили меня не зря. Если вы ещё раз сейчас произнесёте эту аббревиатуру вслух, вы, при всём моём расположении, прямо сейчас умрёте, Шугпшуйц.

— Э-э-э-э… Мы же просто разговариваем, Олег Фомич! Вы же сами начали, не я! Мы же просто разговариваем.

— Верно. И вы — просто — умрёте, если не перестанете трепать языком и смущать людей. Видите, какой у меня есть пистолет? Для того я и упомянул про кавказцев, Семён. Дорогой мой. Вы и купились, летописец… Я же вижу, что у вас там, в вашем блокнотике написано. Вы славный парень, чёрт возьми, живите вы долго! Не заставляйте меня выполнять инструкцию. Не лезьте сюда. Не надо корчить из себя Боба Вудворда… или, тем более, Щекочихина… Сюда — не лезьте. И других своими вопросами не подставляйте. Вы меня поняли?

— Я вас понял.

— Вот славно. Если — с этого момента начиная — хоть слово на эту тему выползет на Землю… предупреждений больше не будет. Ну столько же интересного в Зоне и без «маминых трещин» этих вонючих, ей-богу! Что вас ещё интересует?.. Я весь в вашем распоряжении. Хотите расскажу про фалангу?

— Нет. Спасибо за беседу.

— Тогда всего доброго. Рад был поболтать с интеллигентным человеком.

— У меня профессия есть. Всего вам доброго.

— Да-да-да… Что-то ещё?

— А кто это такие? Ну… Боб Вудворд, Щекочихин? Это трекеры?

— Вы серьёзно?

ГЛАВА 5

Через пятнадцать минут после гибели Набиса (то есть в 18.14 по земному московскому времени) в управлении милиции Беженска (строительный вагончик с самодельной вывеской типа «резьба по краплаку с обратной стороны оконного стекла») раздался грохот телефонного звонка, и начальник управления (бывш. участковый уполномоченный посёлка «Собачий» по прозвищу «Аниськин», для обращения — «Толь Толич») Лазарев Анатолий Анатольевич, старший лейтенант, пятидесяти шести лет, четырёхпалой левой рукой прижал прыгающий аппарат к доскам письменного стола, а правой, тоже четырёхпалой, поднял с него трубку.

Выслушав заполошное кваканье с той стороны линии и сделавшись необычайно озабоченным, Лазарев положил трубку, быстро навёл на столе пор-рядок, повернувшись вместе со стулом, открыл сейф за спиной, спрятал в него те милицейские документы, что были секретными, встал, передвинул «кобур» с пистолетом с боку — под брюшко, накинул форменную тёплую серую куртку, — а головной убор (ушанка с кокардой) и так был на нём, голову Лазарев застудить очень опасался. Что осталось? Шарф намотать, папку с бумагой взять, да электрообогреватель кустарного производства выключить. А свет в управлении выключать он не стал. И вышел на улицу, отправился по вызову.

За время его отсутствия в управлении (жители Беженска, впрочем, называли управление «участком») никаких происшествий не случилось. Потрескивал, остывая, обогреватель, сделанный из строительных скоб, и остыл. Через час в участке было так же холодно, как и на вечерней улице. На жилой половине участка, за щитом из ДВП тихонько играло и иногда бубнило новости радио «Маяк». Около десяти вечера в дверь постучали, но на стук некому было отозваться, окошки были плотно занавешены, и через несколько минут неизвестный стучавший удалился. Последней в участке остыла кастрюля с вечерней дозой овсяной каши, завёрнутая в одеяло и большой целлофановый пакет сверху. В половине двенадцатого коротко тренькнул телефон. Искра какая-нибудь проскочила.

Лазарев вернулся уже завтра, в десять минут первого ночи.

Он закрыл за собой дверь на крюк, второй раз, начисто, вытер на тряпке ноги в американских ботинках, бросил на стол папку, авоську с каким-то газетным свёртком уместил сверху папки, и сразу же включил обогреватель, поморщившись на сверкнувшую в розетке искру. Вдобавок к тягостному настроению, Лазарев ещё и замёрз, как цуцик. Обогреватель жутко гудел и трещал. Сотню раз Лазарев выходил по вызову на места умертвий, но так и не обзавёлся тем спасительным цинизмом, что присущ прокурорским и уголовным милиционерам. Потому что подавляющее большинство потерпевших — и криминальных, и скончавшихся от естественных причин — были его, участкового, знакомцы. Все были ему соседи — дальние или близкие. И никуда от этого не деться. На свадьбы он никогда не принимал приглашений, а вот на похороны ходил обязательно, даже если его забывали позвать… Даже если покойник был сволочью, как, например, Ванька Кадило, кромешный упырь… А новопреставленный Лёва Чикашин, сын Марьи Чикашиной, продавщицы из хозяйственного магазина, — с малу своего мальского мимо дома Лазарева в Собачьем бегал туда и сюда. В школу, из школы, к матери на работу. Постоянно хлеб Лазареву покупал, чай, воду с колонки носил. Замечательный парень, отличник в школе, перед самой Зарницей поступил со второго раза в Москву в институт. Приехал на каникулы, Марьи уже несколько лет, как в живых не было, — дом посмотреть, поправить… И попал со всеми. И вот умер шесть часов назад, странной и жуткой смертью. Вот и его, вежливого и умненького мальчишку, Лазарев пережил. Кончилась эта фамилия. Нет больше ни одного Чикашина на свете.

Хотя это — как посмотреть…

Лазарев расстегнул куртку, зачерпнул чайником воды из пятидесятилитровой кастрюли, включил плитку и поставил чайник на спираль. Крышку от чайника он опять куда-то задевал, она нашлась в сейфе, куда Лазарев полез в тщетной надежде найти хотя бы один типографский бланк «осмотра места происшествия». Из типографского в сейфе была только нетронутая пачка телеграммных бланков, попавших в него неизвестно когда и неизвестно как и почему.

Зато чистая бумага была отличная — несколько пачек Лазареву подарили американцы. И машинка пишущая после рыжковской комиссии ему осталась в наследство великолепная: электрическая «Ромашка», новенькая, почти бесшумная. Умеют, если для правительства. Лазарев достал из початой пачки XEROX два листочка, поставил перед собой машинку, включил её, загнал под валик первый из листочков. Некоторое время смотрел на клавиши. Потом снял шапку, отложил её на тумбочку, что стояла по левую руку, в самом углу, за сейфом. Напечатал посередине ПРОТОКОЛ, строчкой ниже — ОСМОТРА МЕСТА ПРОИСШЕСТВИЯ.

Закипел чайник.

Лазарев заварил чай. Чай был отвратительный, турецкий, в какой-то жёлто-ядовитой глянцевой пачке, но другого у него не было. Даже пах он чем-то сладким. Чай из гнилого арбуза. Лазарев отнёс чайник как можно дальше от рабочего места, к самой перегородке, вернулся, решившись, выхватил из сейфа литровую банку с малиной в водке, подаренную недавно одноклассницей, Алисой Рыбаковой, осторожно нацедил в чашку грамм сто двадцать — и выпил, как горячий чай, мелкими глотками.

— За упокой души усопшего раба божьего, гражданина Лёвы Чикашина! — неожиданно для себя сказал он, держа чашку перед собой.

Тут выяснилось, что он опять забыл надеть очки, непривычные ещё, и, исправив упущение, он убедился, что надпись на листочке в машинке выглядит так: АОТОКОЛ ОСМОТРП МЕСТА ПРОТСШЕСТВИЯ.

Он вытащил и царски смял листок, императорски бросил его в корзину, убрал машинку, и от руки на втором листочке начал быстро писать замечательно крупным и чётким почерком.