Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 86
Потом Лалаянц.
Далее Ульянов, оставляя Алексея Скляренко на его съемном жилье ночевать в одиночестве.
Порядок соблюди, но поспешили. Поэтому невольно столпились во дворе. И только вышли на улицу, как вздрогнули – появились силуэты городовых. Много теней. Белые летние кителя хорошо виднелись на фоне ночной уже темноты.
– Стой! – скомандовал он.
Не своим.
Ульянову со товарищи.
Те сдали назад – во двор, рассчитывая выскочить через другой выход. Но как только побежали – раздался пронзительный свисток и топот. Добежали до калитки. Дернули ее. А там – тоже городовые.
– Донесли, – холодно процедил Ульянов. – Кто?
Его товарищи не ответили – их тоже интересовал этот вопрос.
– Позвольте, – Скляренко шагнул вперед, загораживая остальных, и голос его сделался развязным, почти купеческим. – По какому праву? Мы, изволите видеть, в шахматы‑с. Мирная игра, умственная. Вот и доска. Желаете?
– В шахматы, – не стал спорить вышедший вперед офицер. – Знаем‑с. Шестеро молодых людей регулярно собираются на этой квартире в шахматы играть. Да‑с. Пройдемте в участок, там и доиграете. Ферзями.
– Это произвол! Мы будем жаловаться губернатору!
– Жалуйтесь. – равнодушно пожал плечами офицер.
Дальше все произошло быстро.
Очень быстро.
Гимназист Ванеев не выдержал первым. Он рванул в сторону калитки, откуда уже выступила парочка городовых. И со всего маху обеими руками, толкнул человека, заступившего ему дорогу.
Тот охнул, отшатнувшись. И напоролся спиною на обломанный черенок от лопаты в той злополучной тачке дворника. Острый и прочный. Он вошел ему под ребра в легкие, отчего он забулькал, не в силах ни крикнуть, ни сказать ничего, и рухнул на землю.
Секунду спустя началась стрельба.
Суматошная.
Но в основном в упор – с пяти – десяти шагов.
Ванеева опрокинуло первым – он рухнул изломанной куклой аккурат в калитку.
Кузнецов, письмоводитель, тихий человек, о котором никто в кружке не знал ничего, кроме имени, вдруг оказался с ножом. Им он и ударил ближайшего к себе городового – метя в живот. Мгновение спустя и сам схлопотав пулю. Его приятель упал рядом, так и не сумев атаковать.
Лалаянц бросился назад, к дверям дома. Но не добежал.
Ульянов не побежал.
Он как можно громче рявкнул:
– Я помощник присяжного поверенного! Прекратите ог…
Три пули пришли почти разом.
На выстрелы выбежал Скляренко, слишком резко и поспешно открыв дверь. Ну и получив с ходу свою порцию свинца. На автомате…
Околоточный надзиратель, писавший рапорт о происшествии в ту ночь, пять раз начинал заново. Обычное дело. Просто взять и постращать молодежь, которая увлекалась глупостями, закончилось черт знает чем. А в городском морге образовалось восемь трупов, двое из которых являлись казенные.
Ранним утром квартиру Алексея Скляренко уже сумели обыскать самым тщательным образом. Найдя массу всего интересного, что грозило очень приличным сроком. И это только тут. Наведавшись же на квартиру к Владимиру Ульянову и Лалаяцу удалось еще много что обнаружить. Через что живым фигурантам могла грозить не высылка, а каторга. Самая обычная. Где‑нибудь на рудниках. Лет на пять.
Особенно сочными были письма.
– Что у вас там случилось? – зевая, спросил губернатор. – Разбудили ни свет ни заря.
– Накрыли кружок социалистов. Оказали вооруженное сопротивление. Двух городовых убили.
– А что с ними?
– Основной состав – шесть человек. Все погибли в ночной перестрелке. По найденным у них письмам и записям удалось выявить еще семнадцать человек, которые вели два зависимых кружка.
– Убили двух городовых, – медленно повторил губернатор, мрачнея. – А как вы вышли на них? Ранее об этом кружке не докладывали?
– Несколько дней пришлось письмо из столицы. В нем некий «В. И. Ленин» рассказывал о ставшем ему известном кружке. Утверждая, что проезжая через город, столкнулся с навязчивой агитацией. И он счел своим долгом сообщить. Сразу не пришел, так как опасался за свою жизнь…
О том, что это письмо было шуткой Георгия, они, конечно, никогда не узнали. Впрочем, он на такой эффект и не рассчитывал, зная о беззубости методов местной полиции. И совершенно не ожидал такого эффекта. Но история… она порой творит чудеса. Да такие, что в книжке стыдно описывать – подумают, что все выдумал.
Часть 1
Глава 9
12 июня 1893 год. Лондон
В угловом кабинете Форин‑офиса, окнами на Сент‑Джеймсский парк, шторы были плотно задернуты. Да и окна плотно закрыты, дабы затруднить всякое внешнее наблюдение.
На столе лежали газеты.
Много.
Разные.
И русские, и германские, и французские, и австрийские. И что примечательно – даже английские, что здесь случалось нечасто. Этот кабинет довольно редко интересовала «внутренняя кухня».
А еще на столе лежала папка серого картона. С вида непримечательная и даже совершенно обычная, только пухлая.
Лорд Розбери, министр иностранных дел ее величества, сидел во главе стола и вертел в пальцах карандаш. По правую руку от него расположился сэр Филипп Карри – постоянный заместите. По левую – Томас Сандерсон, старший клерк, перед которым и располагалась серая папка. Чуть дальше – полковник из разведывательного управления военного министерства, представленный просто как «полковник Мэйсон». И двое приглашенных эксперта: сэр Ричард Дуглас Пауэлл, врач, светило по грудным болезням, пользующий и королевский дом, и мистер Фредерик Майерс – филолог, инспектор школ и, что существенней в контексте предстоящей беседы, один из столпов Общества психических исследований.
Последнего приглашали через третьи руки и с большой неохотой.
Но приглашали.
– Джентльмены, – произнес лорд Розбери, откладывая карандаш. – Начнем с того, чего нет в бумагах. Неделю назад я имел беседу с ее величеством. Она соизволила прочесть перевод интервью, которое злые языки приписывают русскому великому князю Георгию Александровичу. Анонимно, разумеется. И пожелала узнать «что происходит?»
Тишина.
Только муха билась о стекло. Глупая, как вся эта история.
– На вопрос королевы надлежит ответить. Письменно. И желательно так, чтобы ответ не выглядел бредом. А при поверхностном знакомстве с ситуацией именно бредом там все и выглядит. Поэтому я собрал вас, чтобы разобраться. – продолжил Розбери. – Мистер Сандерсон, прошу. С самого начала. Что мы знаем.
Тот открыл папку.
И начал читать.
– Георгий Александрович Романов. Родился двадцать седьмого апреля тысяча восемьсот семьдесят первого года. Третий ребенок и второй из выживших сыновей императора Александра Третьего. Карл Хис, подданный Ее величества, был его воспитателем. С его слов составлен самый детальный портрет его знаний и личных качеств. Английскими, французским и немецким языками овладел свободно, датским на разговорном уровне. Хорошо освоил общую гимназическую программу за вычетом латыни с греческим и мировой литературы. Благодаря влиянию Карла Хиса в основном изучал английскую литературу. Притом глубоко. Довольно глубокие астрономии. Хорошая физическая подготовка, обычная для аристократа: верховая езда, гребля, гимнастика, стрельба из винтовки. Все на приличном уровне, но без особых успехов. Имел некоторую подготовку в боксе и фехтовании. Получил общую подготовку как морской офицер. Дополнительно изучал минное дело. Рос озорным ребенком. Отличался хорошей памятью. Был физически крепче Николая и Михаила, но Карл отмечает с детства слабую грудь.
– Легкие? – спросил сэр Ричард.
– Полагаю, что да. Он отмечается, что тот часто болел простудами. Что еще? Имел способность к подражанию. Он умел изображать окружающих настолько удачно, что смешил всю компанию. Хорошо рисовал предметы, особенно животных: лошадей и собак. Любил пошутить, но проявлял это в закрытом кругу. Внимателен к деталям и наблюдателен. Любимец матери. В одна тысяча восемьсот девяностом году отправился с наследником цесаревичем в плавание на Восток. В Бомбее у него случился приступ чахотки. Был списан с корабля и возвращен в Россию. С весны девяносто первого – находился на излечении в Аббас‑Туман, горной станции, что в Закавказье. Врачи полагали дело безнадежным и расходились лишь в сроках.