Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 133
И отлаженный механизм сломался.
Голова теперь болела у этих чиновников. Раньше ведь ответственность несли не они. А теперь приходилось думать… это было крайне неприятно и дискомфортно… Теперь же, когда поднялся этот военно‑морской ураган, они натурально не знали куда деваться. Кадровые перестановки ведь не проведешь – это императора надо тревожить, а страшно – вон императрица волчицей смотрит. И приструнить меня не могли, равно как и Суворина. Просто опасаясь вовлечения Александра III…
– Как все прошло? – спросил Никита в конце прогулки.
– Переживаешь? Уж столько дней прошло.
– Не к добру такие видения, – серьезно произнес казак.
– Брось. Это все муть.
– Вы стольким врагам жизнь отравили, что я не удивлюсь их попыткам привлечь хоть чертей, хоть демонов.
– Это была обычная усталость.
– А если нет?
– Это бы повторялось и сводило меня с ума. А я внимательно слежу за происходящим.
– Вы уверены?
– Разумеется. Да и как иначе? Я – христианин. Грешный и далеко не самый лучший, но христианин.
С этими словами я достал нательный крестик, поцеловал его.
И замер.
Нижней его луч был отломан. Как? Спросите, что полегче. Может, скрытая трещина аукнулась. Может, часто изгибался по чуть‑чуть под мундиром. Или еще что? В общем – я не знаю. Я и заметил‑то это только что.
Казаки переглянулись.
– Ничего не говорите, – произнес я.
– Это тоже наваждение? – с сомнением в голосе спросил Никита, Ермолай же чуть улыбнулся.
– Именно так. Случайности и наваждение.
– А если нет?
– Скажи, ты хоть один раз в своей жизни встречал настоящего демона, ведьму, мага, домового, кикимору, вампира? А проявление божьей воли, которое можно было безошибочно отделить от случайности или наваждения? Или ты думаешь, что богу нужно прятаться в тенях, являя свою волю?
Никита хмыкнул и кивнул на меня.
– Что?
– Так вы и есть, Георгий Александрович, такой человек. Если бы все не происходило на моих глазах – никогда бы не поверил.
Я устало вздохнул и отвернулся от них к Неве. А он продолжал:
– Раньше ведь глянешь – неясно в чем жизнь теплится. Не человек, а цыпленок. И взгляд. Любопытный и подвижный, но слабый, испуганный. Что ребенок. Я же помню тот день. Упали вы тогда. И в вас словно все нутро заменили. Был кулеш, а стал какой‑то огонь особый. Вы ведь и меня, и Ермолая тогда обошли. И помню, как вы смотрели… вы и сейчас также часто смотрите. Я такой взгляд только у казаков да горцев встречал, что с ножа кормятся. Да и то – далеко не у всех. У них борьба всякая вызывает какое‑то странное веселье… восторг… счастье…
Я продолжал молчать.
– А потом, – добавил Ермолай, – вас словно выворачивать начало, словно вам в этой жалкой шкурке было тесно.
– Да, – согласился Никита, хохотнув, – как только ее не порвало.
– И было хорошо видно, как вы изнываете от своей немощи. Словно привыкли к другому телу, к другой силе, к другим движениям. – пояснил Ермолай.
– И вы все равно остались рядом? – глухим голосом спросил я.
– Так мы первое время псалмы читали и молитвы. – произнес Ермолай. – Тихонько читали, чтобы вы не видели и не слышали. Но вы на них никак не реагировали. И сами в храм ходили. Зевали там, правда, но в том беды никакой – тесно и душно. Мы и сами порой тем же грешим. Хотя отец Афанасий за сие ругал, дескать, грешники.
– А чего тут отпираться? – хохотнул Никита. – Грешники и есть.
– Зевота же – не беда. Ежели человеку в храме вздремнуть хочется – точно не нечисть. Спать там, где тебе не рады, мало кто пожелает.
– И все? Так просто?
– Чего мудрить‑то? – улыбнулся Ермолай. – Ваша натура нам люба. От крестного знамени не дымитесь. Намаз не совершаете. Да и родичи… – осекся он.
– Говори уже, – хохотнул я.
– Вы простите, Георгий Александрович, но глянув тут на родичей ваших, мы ужаснулись. Почитай ни одного стоящего человека. Это же страшно… это же… мы вспомнили ваши слова о паровозе, что летит под откос.
– Что? Неужто совсем не одного?
– Мамаша ваша мало‑мало делом занята, но по‑своему, по‑бабски. Дед старый, Михаил Николаевич понимание имеет. Да и все. Остальные же… и говорить не хочу. – махнул рукой Ермолай.
– А Александр Михайлович? Сынок Михаила Николаевича?
– Разумение есть, но дух слабый. Его братья еще слабее.
– А дядя Вова?
– А чем от Борова отличается? Гребет под себя и ни о чем ином не думает.
Я хмыкнул.
Все еще не поворачиваясь.
В голове предательски прошелестела мысль о том, что свидетелей нужно зачищать. Но я от нее отмахнулся. Ребята ведь сделали свои выводы и пошли за мной. Сами. И еще друзей‑товарищей стали подтягивать.
Это ценно.
Это очень ценно.
Но…
– Это, конечно, забавно… быть единственным проявлением мистики в собственной жизни. – произнес я.
– Потому мы и встревожились.
– Благодарю, но мне просто нужно нормально отоспаться. Как вы видите – проблема не повторяется. Здоровый сон очень благотворно действует. А вообще, надо бы баньку и напиться, чтобы все эти глупости окончательно из головы выгнать.
– А монета на ребре?
И мысль о зачистке свидетелей проскочила в голове вновь. Впрочем, также быстро улетев. Я хотел было уже что‑то сказать, как заметил пролетку. Открытую. В которой пассажиром сидел… Бисмарк.
Он для меня и человеком‑то не был.
Образ.
Фигура истории.
А тут вот он – живой.
Пролетка подъехала.
Отто вышел.
Окинул взглядом нашу компанию, что стояла возле автомобилей у входа во дворец. И безошибочно выхватил взглядом меня. Кивнул. И направился именно ко мне.
– Доброго дня, Отто Карлович, – произнес я, делая шаг вперед и протягивая руку.
– Доброго дня, Георгий Александрович, – ответил он на русском, хотя и с заметным акцентом, принимая рукопожатие. – Признаться, совершенно отвык от такого обращения. Давно это было.
– Порой прошлое нас преследует, – заметил я с вежливой улыбкой, переходя на немецкий язык. – Прошу.
Мы прошли к парадному входу.
Я пропустил гостя вперед.
Тамбур.
Открылась внутренняя дверь. И Отто замер, издав какой‑то кряхтящий, сдавленный звук.
Выждав секунд пятнадцать, я хлопнул его по плечу и произнес:
– Англичане придумали хорошую историю. Почему бы ей не воспользоваться?
Он хмыкнул.
Я обогнул его и пошел вперед. Прямо от дверей к лестнице. Говоря на ходу:
– Холл первого этажа я уже завершил. А дальше – пока все по‑старому. В основном. Так что, если вам тут тяжко, поспешите за мной. Понимаю – зрелище не для всех. У меня даже мама перекрестилась, когда увидела. Хотя я ее заранее предупредил.
Бисмарк молча кивнул и зашагал следом. Быстрее обычного. Не удержавшись, впрочем, от того, чтобы чуть толкнуть левитирующий шарик у основания лестницы.
Мистер Моррис не подкачал, как и его работники, сумевшие в самые сжатые сроки выполнить первую очередь работ.
Плитку на полу заменили.
На белую.
Максимально белую, считай молочную. И крупную. Бесформенную. С тонкими швами. Из‑за чего создавался эффект растрескавшегося каменного массива под ногами. В обычных условиях. Я же выделил техническое помещение, где стоял генератор дыма на базе «сухого льда». И он «пованивал», из‑за чего пол был затянут таким рваным туманом, достигавшим щиколотки. Где‑то погуще, где‑то пожиже. Но он был и бросался в глаза. А чтобы опасный газ не накапливался, в той же подсобке находилась система вентиляции, которая откачивала этот самый газ, если он поднимался выше какого‑то уровня. Ну и в самом холле кое‑какая вентиляция имелась.
Совокупно это создавало эффект, будто бы ты идешь по чему‑то белесому, парящему и бесформенному. Не по облаку, конечно, но все равно страшновато. Особенно из‑за специфики освещения – не очень яркого, скрывавшего швы вполне надежно.