Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 114

Глянешь во Францию – не лучше.

Скорее даже хуже, потому что именно во Франции пытались «возродить» академическую магию через синтез идей иудейской каббалы и отменных колумбийских… лекарств.

И так по всей Европе.

По ВСЕЙ.

И в России ничуть не лучше. Причем своего локального зверинца хватало за глаза в довесок к «хвостам» течений, залезших к нам из других стран. Тут и Толстовство, и космизм Федорова, и целая россыпь разнообразных сект старообрядческого толка, и польское мессианство, и Бадмаев с его учением, и мистик Соловьев, и целая россыпь старцев да стариц и так далее. Причем, если в Европе основной уклон всей этой мистики был связан с поиском тайных знаний, тайных контактов и силы, то в России – разные формы духовного самораспада, которые можно свести к формуле: «обосраться и не жить». То есть, крыша не текла. Нет. Ее просто не имелось. Она уехала на деревню к дедушке.

Казалось, что все цивилизованное человечество буквально с ума сошло, помешалось на почве каких‑то странных бредней. Причем происходило это все в параллель с неудержимым научно‑техническим прогрессом и, судя по всему, являлось реакцией на него.

Мозги паниковали.

И их крепко глючило. А лекарства… ну… скажем так, в XXI веке их строго настрого запретили даже упоминать в России. А там и тогда их жрали горстями, как Марадона. Так что переход от рационально‑мистического мировоззрения в мир техногенного будущего проходил в обстановке тотальной лихорадки и какого‑то феноменально нервического расстройства…

– Я смотрю, вы совсем не рады, – улыбнувшись, произнес Рачковский, оценивший мое выражение лица.

– Я как‑то был лучшего мнения о человечестве, – буркнул я. – Ладно. Давайте по порядку. Это у нас Великобритания? Отлично. С нее и начнем.

– Здесь всех стоит выделить три группы. – произнес Зволянский, глядя, как я листаю содержимое папки. – Первая формируется вокруг рационального крыла масонов. Они молчат. Просто молчат.

– Почему?

– А что им сказать? – улыбнулся Рачковский. – История с мистером Майерсом и лордом Розбери страшнейший удар для их репутации. Они ведь оба входили в это крыло. Один теперь с головой ушел в самую низкопробную мистику, а второй молится.

– Молится лорд?

– Да. Он после вашей встречи на пирсе последней будто спятил. Две недели натурально жил в церкви, выходя из нее лишь по нужде и поесть. Постился и молился. Спал, говорят, там же.

– Слабак. Ладно. А вторая группа – это кто?

– Оккультисты мистического толка. – произнес Рачковский. – Христианские мистики раскололись. Часть из них вас считает антихристом, часть – мессией. Если упростить. Но их сложно систематизировать – у каждой группы что‑то свое. Теософские и языческие группы в целом очень сильно возбуждены и видят в вас или доказательство переселения душ, или связи с какими‑то тайными учителями, или еще что‑то в этом духе.

– Древние боги, древние народы и все такое? – хохотнул я.

– Да. – кивнул Петр Иванович. – И здесь разброс еще больше, так как единой традиции нет.

– А третьи?

– Мистики‑традиционалисты. Здесь все проще. Они все считают вас подменышем, то есть, представителем волшебного народа, который принял облик великого князя.

– Как мило, – покачал я головой. – А есть те, кто считает меня нормальным человеком?

– Не хочу вас расстраивать, – добродушно улыбнулся Зволянский, – но я таких не встречал вовсе. Вы умудряетесь тронуть за душу каждого.

– В каком‑то смысле это комплимент, – фыркнул я. – Ладно. Кто из всех этих клоунов представляет наибольшую опасность?

– Сложно сказать, Георгий Александрович, – задумчиво произнес Рачковский. – Общества спиритуалистов кажутся совершенно невзрачными на первый взгляд и децентрализованными, но их безумно много. И в их среде становиться модным вызывать ваш дух.

– И что, отзывается?

– А как же? – хохотнул Петр Иванович. – Одна беда – в каждом кружке он оказывается свой, путается в показаниях, из‑за чего это все в немалой степени дискредитирует себя.

– Хотя, – добавил Зволянский, – кое‑кто из общества психических исследований заявил, что, цитирую «эти бездари вызывают не дух Георгия, а какого‑то проказника, который их всех водит за нос». И это породило скандал.

– Прелестно, просто прелестно, – покачал я головой. – Спириты – это та самая муть, когда медиум делает сложное лицо, закатывает глаза и сам двигает деревянную плашку, указывая ей нужные буквы?

– Она не всегда деревянная, – хохотнул Рачковский.

– Они же чистой воды шарлатаны. Ха! Надо будет над ними подшутить. Обратиться к самым ярким таким медиумам, чтобы они связались с душой некоего человека. А потом написать в газету, настроенную скептически к медиумам, где рассказать, что они все отлично справились и связались с человеком, который никогда не существовал.

– Только через подставное лицо, – улыбнулся Рачковский.

– Хорошо. Конечно. И все же, возвращаясь к предыдущему вопросу: по кому нам стоит серьезно работать? Ресурсы ведь у нас ограниченные. И было бы правильным сформировать систему приоритетов целей.

– Масоны, – почти хором ответили эти оба.

– Почему?

– Слишком много важных должностей занимают.

– Опять британская элита в прицеле.

– А что поделать? – развел руками Рачковский.

– А вы не боитесь, что они ударят по нашей? – Зволянский.

– Много вы знаете чиновников выше пятого класса, которых не стоило бы повесить? – равнодушно поинтересовался я.

– Не слишком ли радикально? – повел бровью Рачковский.

Я же усмехнулся.

История революции, которой меня терзали четыре года, отложила и его фамилию. Там, правда, со знаком минус. Но в целом – тип мутный донельзя. Очевидно макиавелист, как и я, ставящий своей целью предотвращению революции. Вел свою вендетту, борясь, как с революционерами, так и с неадекватными чиновниками, которых подставлял под удар. Неадекватными, разумеется, по его мнению.

Очень интересный персонаж.

Наниматель и добрая фея Евно Азефа, с которым имел очень близкие психологические профили, методы и ценности. Близкие, но не схожие, что, впрочем, не мешало им очень плодотворно сотрудничать.

– Понимаете, Петр Иванович, – произнес я, сохраняя на лице довольно специфическую усмешку при совершенно холодных глазах, – социалисты и марксисты верно называют проблему. Крестьяне и рабочие – это фундамент, на котором все стоит. Понятно, что у дома требуются и стены с крышей, и окна с дверьми, но фундамент – это база. И чем хуже живут эти самые крестьяне с рабочими, тем хуже для империи. По самым разным причинам. Тут и маленький рынок сбыта, и трудности для ремесленников и малых заводчиков да купцов, и дурные настроения, что реагируют как порох на всякого рода слова‑искры, и низкий уровень образования. Из последнего проистекает, среди прочего, низкая эффективность труда. Что влечет за собой высокие издержки и слабый доступ к разного рода технологиям. Нищие, голодные, забитые люди не в состоянии строить передовые эскадренные броненосцы или Эйфелевы башни.

– Но вы социалистов очень жестоко критикуете! – воскликнул Зволянский.

– Все верно. По одной только причине. Они предлагают все разрушить до основания, чтобы на этих руинах начать строить дом заново. Нет, если бы у нас была запасная страна, куда мы могли перебраться – пока тут все сносим и перестраиваем, а вокруг не имелось никаких конкурентов – да, они были бы правы. Но жить они предлагают нам прямо в доме, который призывают снести. Как вы понимаете – завалит многих. А все, кто выживут, окажутся, по сути – на улице. Пока не отстроятся заново.

– Я это понимают, – серьезно произнес Рачковский. – Это какое‑то наивное безумие.

– Романтика идеализма, – пожал плечами я. – Идеи красивые. Справедливые. А подумать и осознать последствия готовы не все. У кого думать нечем, у кого‑то от таких мыслей тоска приходит и головная боль, а кто‑то просто надеется, что как‑то все само рассосется. Хотя там и мерзавцев хватает, которые отрабатывают свои деньги.