Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 100
– Чего нам это будет стоить?
– Казне?
– Да.
– Ничего, ваше величество. В том и прелесть. Редактора газет ждут лишь разрешения, чтобы продолжить. За свой счет. Рассчитывая заработать. Очень прилично заработать на тиражах и рекламе.
Королева впервые за вечер позволила себе нечто, отдаленно похожее на улыбку. Очень отдаленно.
– Хорошо, милорд.
Лорд Розбери поклонился, но не уходил.
– Что‑то еще? – она удивленно выгнула бровь.
– Мистер Майерс, тот самый эксперт в области мистики, привлеченный нами к известному делу, находясь проездом в Гавре, встретил русского морского офицера. До поезда было еще время, и он решил с ним поговорить.
– И зачем мне это нужно знать?
– Молодой офицер оказался знаком с Георгием Александровичем и даже бывает с поручениями в его дворце. При этом он испытывает к нему антипатию, считая, что тот позорит честь русского офицера.
– Вопрос все тот же, – с холодом в голосе произнесла королева. – Зачем мне это нужно знать?
– Он согласился с нами сотрудничать. И у нас, судя по всему, появился первый осведомитель из относительно близкого окружения интересующей нас фигуры. Одна беда – жаден. Он торговался совершенно отчаянно и сумел вытрясти с мистера Майерса целых сто фунтов вперед.
– Жаден? – медленно произнесла королева. – Жаден – это хорошо.
– Так точно, ваше величество.
– А вы сами что думаете о нем и всей этой истории? Что он вообще делал в Гавре?
– Русские отправили в Нью‑Йорк много кораблей для представительства. Но сделали это безалаберно. Они вышли в разное время и прибыли так же. Какие‑то даже не успели на официальные торжества. Просто какое‑то стадо баранов, а не флот. Это не мои слова, ваше величество, это комментарии наших адмиралов. И сам факт того, что какой‑то офицер отстал от своего корабля, это, прости господи, скандал. Но для нас. Для русских же… обычная история. Удивительная несобранность и неорганизованность.
– А этот молодой офицер?
– Жаден, спесив, глуповат, обладает очень узким кругозором.
– Очаровательно, – сухо произнесла королева. – И он уже что‑то нам полезное сообщил?
– И да, и нет. Он передал мистеру Майерсу некий символ, который видел в блокноте фигуранта. Смысла не знает. Наши эксперты тоже помочь не могут. Впрочем, куда важнее другое – в том блокноте много странных символов и знаков. Георгий сейчас в Нью‑Йорке. И я уже отправил нашему человеку там заказ на кражу этого блокнота.
– Это не подставит нас?
– Ни коим образом, ваше величество. Мой человек через свои связи разместит заказ в криминальных кругах города. Исполнитель даже не будет знать, для кого он выполняет это маленькое поручение. Впрочем, как и обычно…
Утром следующего дня, одновременно с волной британских публикаций удивительной едкости, во французской газете La Figaro, славной своей консервативной позицией и дистанцией от радикальных республиканских, а также масонских кругов вышла небольшая заметка на первой полосе.
Простая и, на первый взгляд, непримечательная. От некоего Эдмона Дантеса.
В ней перечислялись ключевые фигуранты, связанные с созданием той самой статуи Свободы с указанием их участия в масонских ложах. И давалось пояснение об общей логике масонов, в рамках которой младшие должны слушаться старших. Всегда. А потом пояснялось, что самая старшая масонская ложа, которую слушаются все, находится в Англии. Дескать, любой масон – суть верный слуга короны.
Затем приводился список правительства Чарля Дюпуи, в котором почти весь состав состоял в ложах.
После же шла краткая заметка владельца газеты, Франсиса Магнара, который отмечал совершенно неприемлемую ситуацию, в которой «тайная организация с непрозрачными целями и странным подчинением оказывает чрезмерное влияние на республику. Тем более славная своей вопиющей некомпетентностью…»
Заметку в LaFigaro подхватили. На фоне Панамского скандала эта зацепка стала очень своевременной[1]. Наводя на мысли и о причинах утраты французами Суэцкого канала, построенного на французские деньги[2]. Статуя Свободы на этом фоне внутренних потрясений казалась песчинкой. Просто достаточно крупной и своевременно попавшей в туфлю…
Я же в это время спал сном младенца.
Ну а что?
Сделал гадость, на душе радость. Ибо накинул я на вентилятор даже не лопату. Нет. Пару эшелонов… хм… биологического субстрата. И англичане, которые не могли не влезть со своими пассажами, в этой ситуации напоминали леопарда, который решил укусить бегемота за задницу аккуратно в тот момент, когда он собирался помечать территорию[3]…
[1] В период 1881–1889 французы привлекли около 1,5 млрд. франков (300 млн. $) инвестиций, которые были с аппетитом освоены без хоть сколь‑либо значимого результата. Фактически эта французская компания Панамского канала была обычной схемой мошенничества. Не более. Которая «кинула» французов на чудовищно большие деньги.
[2] Для строительства Суэцкого канала с французов было собрано от 450 до 576 млн. франков в 1859–1869 годах. Номинально втрое меньше, чем на Панамскую авантюру. Но их покупательная способность была выше.
[3] Бегемоты помечают территорию, выделяя фекалии и быстро‑быстро вращая своим хвостиком, что распыляет фекалии облаком в задней полусфере.
Часть 2
Глава 5
20 июля 1893 года. Нью‑Йорк
– Альва Мюреевна, – произнес я, принимая руку жены Уильяма Вандербильта для поцелуя.
– Как вы меня назвали? – опешила она.
– Вашего отца же звали Мюрей?
– Да. Именно так. Мюрей Форбс Смит.
– В русской традиции вежливым обращением считается сочетание из имени и отчества. Отчество образуется от имени отца добавлением суффикса «евна» после гласной и «овна» после согласной для женской формы. Мюрей – Мюреевна, Уильям – Уильямовна.
– А для мужской формы? – поинтересовалась она.
– С помощью суффиксов «евич» и «ович». Уильям – Уильямович. Очень похоже на балканское звучание. Собственно, оттуда оно к нам и пришло.
– Как интересно.
Альва сияла[1].
Альва порхала словно ангелочек, что для ее умеренного роста и плотной комплекции было… забавно. Считай Купидон женского пола, забывший крылья в раздевалке.
На втором приеме Уильям в составе группы родственников подошел ко мне, не допуская повторения шоу Шиффа заново. Тогда‑то я ему и озвучил, что на самом деле прибыл с ними познакомиться, так как императорская фамилия рассматривает Консуэло в качестве невесты для меня.
Соврал.
Немного.
В конце концов, я ведь тоже член императорской фамилии. Поэтому в каком‑то смысле все так и было. О том, что мои родители покамест даже с мыслей такой не свыклись – опустил. В таких делах сомнения только на нервы действуют.
К тому же я уже начал «разминать» маму с папой.
Обрабатывать.
Сообщив им письмом о том, что мне тут очень понравилась одна негритянка… буквально сводит с ума. Настолько, что хочу все бросить, купить плантацию на юге и остаться жить здесь. Даже фотокарточку послал, которую раздобыл у Путлицера. У него в картотеке хватало всякого, и он позволил мне выбрать.
Отправил.
И стал ждать реакции.
Не то, чтобы мои родители были расистами. Нет. Они и белых‑то за людей не считали, если те имели невысокий статус среди аристократов. А тут – негритянка. Еще и сфотографированная на хлопковой плантации. Молодая, цветущая и очень красивая. У нее оказались на удивление европеоидные черты лица…
Мама, конечно, уже была закаленной и привыкшей к моим шуточкам. Но я постарался в письме описать все так, чтобы эта пачка дрожжей все же попала в сортир.
Грубо?
Жестоко?
Может быть. Но перед этим мама уже успела ответить мне на мою телеграмму, заявив, что они с отцом устали от моих выходок и решили отправить меня в путешествие. Дабы и столица, и Европа перевели дух.